Я пытаюсь его накормить заждавшимся завтраком в виде омлета, от которого он отказывается наотрез,
- Не люблю! - а я даже и не в курсе, что Стрельцов не ест омлет, ну теперь буду знать. Остаётся булка с маслом, на которую милостиво соглашается. Пою горячим чаем с Аллиным мёдом. Он начинает рассказывать, как Семёныч от щедрот выделил новый берёзовый веник и, не щадя своих рук и Игоревой спины, отлупасил его так, что чуть шкуру не снял, но клюёт носом прямо с кружкой в руках. Я забираю, пока не выронил, укутываю, и он умиротворённо засыпает.
Не могу удержаться, чтобы не поцеловать в щёку, она теперь гладко выбритая, мягкая, пахнет берёзовой баней и им самим… до сумасшествия,
- С лёгким паром, принц Датский.
Игорь, не открывая глаз, уже в полусне бормочет,
- Спасибо, моя королева...
* * *Проспал часов пять и проснулся уже с температурой. По глазам вижу, что лихорадит, даю жаропонижающее, потом мы с ним ждём, когда спадёт жар. Я лежу рядом, вспоминаю смешные истории из студенческой жизни, как учились пользоваться стетоскопом, как препод по физиологии заставлял раздеваться кого-нибудь из парней и рисовал на коже маркером кружки, куда надо приставлять мембрану, и мы с девчонками, вооружившись учебными аппаратами, от которых паучьими лапками разветвлялись несколько пар трубок для ушей, окружали его и силились что-нибудь расслышать.
А он - бедолага стоял в это время и краснел, и боялся сделать лишних вдох, а ему велено было дышать ровно и глубоко, так чтобы дошло до каждой."
"Игорь слушает улыбаясь, поглаживая большим пальцем центр моей ладони, мягко, нежно, ласково.
Потом смеётся и тут же разражается приступом кашля, тяжёлого, глубокого и совершенно непродуктивного. Переворачиваю его на живот, в надежде, что лёгким станет легче освободиться, и вот, практически стоя на четвереньках, он наконец-то выкашливается и пытается отдышаться. Опять уже весь сырой от напряжения. Но, зато, температура наконец-то спадает, и он даже изъявляет желание поесть.
Обеденный короб ещё не тронут, открываю.
Девушки сегодня подкинули нам рассольник и гречу с гуляшом. Удаётся сторговаться на второе. Мой тиран совершенно обнаглел и ест теперь только так, будто у него не подозрение на пневмонию, а паралич верхних конечностей, зорко контролируя, чтобы я себя тоже не забывала. Покончив с поздним обедом, а точнее, с ранним ужином, под мою болтовню снова засыпает.
Вечером заходит заснеженный, как дед Мороз, Михаил Иванович уточнить, как наши дела.
