Я не Монте-Кристо

— Мама, мама, смотри, мне Никита подарил, это покемон, смотри, какой смешной! Я думал это зайчик! Мы были у Никиты дома, у него такая хорошая мама, она очень добрая, сказала, что я могу называть ее тетей Ирой или бабушкой, а еще у него есть настоящая бабушка, только я ее не видел, она старенькая совсем. И друг у него классный, он мне разрешил себя Димычем называть… Мамочка, что с тобой, почему ты плачешь? — испуганно звал ее сын, а Саломия и хотела успокоиться, чтобы не пугать ребенка, да не могла.

Она рыдала, сидя на полу и уткнувшись лбом в диван, одной рукой закрывая лицо, а другой сжимая желтого покемона, который по праву теперь принадежал их с Никитой сыну.

С самого утра шел снег. Никита потому и выехал пораньше, чтобы не застрять потом за городом. Не то, чтобы он так рвался встречать Новый год в чьей бы-то ни было компании, но и в сугробе сидеть в новогоднюю ночь в его планы не входило.

Никита больше не любил Новый год. Он всегда считал его семейным праздником и долго встречал с родителями, даже когда друзья начали собираться в компании, лишь несколько раз изменил традиции из-за Марины.

А когда у Никиты появилась своя собственная семья, он думал, что встреча Нового года станет их собственной традицией, но семью у него отобрали, и с тех самых пор Никита Новый год не встречал. Ни разу.

Звали родители, звал Димыч, да и остальные друзья приглашали каждый год, но Никита отказывался. Его семья осталась в пепле сгоревшего дома, и там же было похоронено его сердце, а потому уютные семейные праздники больше не для него.

В новогоднюю ночь он ложился спать, будто это был обычный выходной, на следующий день ехал поздравлять родителей, а вечером отбывал в отель, купленный после первой крупной сделки.

Он запрещал себе думать о Саломии, но сейчас она вспоминалась ему постоянно. Первое время Никита не разрешал ни матери, ни домработнице притрагиваться к ее вещам, пока однажды не понял, что каждый раз, открывая шкаф, видит ее платья и нижнее белье, и перед глазами вновь встает догорающий дом.

Он сложил в чемодан все вещи и рисунки Саломии, оставив только один, тот самый, на котором она успела дорисовать татуировку. Так ему проще было думать, что его жена просто уехала, бросила его, но может быть когда-нибудь ей захочется вернуться… Рисунок в рамке и под стеклом висел над кроватью, и ни одна женщина за все эти годы не переступила порог его спальни.