Мои слабые руки развели в стороны и аккуратно положили вдоль тела на кровати. Видимо, Камачо посчитал эту позу самой удобной сейчас, и я не стала противиться, в конце концов он, в отличие от меня, понимал, что сейчас лучше делать.
- Я — «летний», — хмыкнул он, скидывая китель и быстро расстегивая брюки. — Между моими родителями не было любви, скорее уважение и зависимость. Но давай сейчас не о них, ты бы еще о нарушении периметра академии предложила поговорить.
— С периметром претор сам справится, а мне нужно хоть о чем-то поговорить, потому что… Ой.
Он абсолютно такой, как я думала!
Я оказалась замечательным прорицателем. Обнаженный Камачо, стоящий у боковины кровати, обладал именно таким мужским достоинством, о котором я мечтала по ночам — гладким, удлиненно-шелковистым, с аккуратным нежным навершием. Хотя и немного чрезмерно вытянутым. Райден отчего-то отвел глаза, скорее всего так же стеснялся немного, как и я. Но зря. Неосознанно, просто повело и все, я приподнялась, протянула руку и погладила шелковое чудо.
— Трындец, Маккой, — расстроенно сказал Райден, — опять опозорить меня хочешь.
Его лицо стало строже, отстраненнее, он наклонил голову, так что белые пряди упали на лоб. Белоснежные, особенные, ошеломительно-красивые, как и весь Райден. Мгновение, легкий прыжок на кровать, подобный рывку хищника за добычей. И меня накрыли, придавили всем телом.
— Ой, тяжелый, — пискнула я.
— Весь твой.
Дыхание в шею, запустившее сонм мурашек. Он обнял, раздвигая бедрами ноги, выдохнул сорвано, отчаянно, и… погладил потрясающе теплой, чудесной твердостью прямо по разнеженной нежности, вызвав невольный тихий стон.
Касание как ласка, бедрами о бедра, лучше, чем ладонью, сильно и нежно. Вперед и назад. Ох, мне казалось, что надо вглубь, но и так… и так замечательно. Еще. Потом еще и еще. Склоняясь над моей грудью, он захватывал ртом вершинки и поглаживал их языком, прищипывал плотно губами. Стало бесконечно правильно и нужно, просто необходимо чувствовать его тяжесть, толчки бедер, видеть бешено-счастливые всполохи в глазах.
А потом Камачо пришлось меня целовать, как он и говорил «чтобы нас не услышали». Мы летели, высоко-высоко, обнимаясь телами, невесомые и горящие вместе, под еле слышный, все ускоряющийся скрип кровати. И целовались, чтобы не кричать. Отличный способ, только немного болят губы, когда все полыхает, пронизывает до звона в ушах.
А потом, когда приятная нега только-только начала овладевать моим телом, вдруг стало остро больно.
