Белые волосы больше не заслоняют от меня свет. Они падают немного назад, открывая упрямое лицо с темными ровными линиями бровей. Эти перечеркивающие линии обычно делают лицо отстраненным и немного замкнутым, но сейчас оно излучает упрямство. На углах челюсти играют желваки, он борется с собой и… побеждает.
— Нет, тебе надо отдохнуть. Я не смогу нежно.
Он делает шаг назад, но не может отойти, потому что я крепко, до треска, удерживаю его за рубашку.
— Ты что, хочешь, чтобы я упрашивала?
Мы оба бросаем быстрые взгляды на запертую дверь.
Нобиль шепчет.
— Ладно, теперь моя очередь сказать: «Извини»… Точнее «Прости» за то, что будет.
— Почему «прости»?
Но мой вопрос игнорируют. Он проводит пальцем по линию носа, мягко трогает губы, поглаживает по выступу подбородка. Один раз. Два. Три. Как художник наносит мазки. И дальше вниз, по центру шеи, еще ниже, в точку под грудиной, медленно, окончательно распахивая сорочку.
— Нежная, — его голос будто скользит по коже в след за пальцами.
— Пугливая. Мягкая.
Меня трясет от желания поторопить и страха к чему может привести темнота в его глазах. Он слизывает каплю испарины с моей шеи, опаляя дыханием кожу почти рядом с болезненным местом, и я судорожно вздыхаю.
— Чувствительная, — с удовольствием добавляет Камачо.
Легко, будто играючи, меня подхватывают под ягодицы, и я плыву по воздуху к кровати, подтягивая к себе его голову, переплетаясь языками. Мы два огня, обвивающие друг друга, не разделяющие, где чей пламень.
Я полностью расслабляюсь, но приземление на кровать оказывается довольно жестким. Глядя в глаза, Райден расшнуровывает на мне левый ботинок и отбрасывает его на пол. Затем туда же улетает правый. Движения Камачо уже не медлительные и предвкушающие, а скорее торопливые, словно он все хуже себя контролирует. Белье и брюки сдергивает рывками, иногда останавливаясь и жадно меня целуя. Я цепляюсь за него, хватаю за волосы и тяну к себе, тоже спеша дотронуться, сцепиться.
— Сейчас, — шипит он. И почти рвет на себе одежду, раздеваясь в считанные секунды.
Мы впервые полностью, абсолютно наги. Как новорожденные. И мне совершенно не стыдно, только жарко и влажно внизу живота. Вздох. Что мне сделать, чтобы мы никогда не остыли. Чтобы всегда, только от одного его вида, сердце билось испуганной птицей и взлетало в небеса. Как сейчас. Чтобы от ощущения его пальцев так же горела душа. Камачо — это обещание.
