– Ты настолько больная, что приперлась сюда, к дому моей жены, в именины моего сына, чтобы тыкать в меня этим?!
Теперь уже он потряс перед ней несчастным тестом, и скривился от мысли о том, где этот тест вообще побывал перед тем, как она принялась тыкать им прямиком ему в лицо.
Раздался треск – в его мощных пальцах тест раскололся напополам. И то же самое он с удовольствием сейчас сделал бы и с самой Боженой!
Только вот беда: за убийство, пусть даже с целью избавления общества от неадекватных личностей, грозил срок.
А сидеть из-за этой дамочки ему вовсе не улыбалось.
Но припугнуть ее основательно все же не мешало.
– Чего молчишь? – поинтересовался он с кривой, пугающей улыбкой, продолжая теснить женщину к ближайшему дереву.
– Глеб, я не понимаю! – драматично возопила он, глядя на него испуганными, расширившимися глазами, и этот страх, исходивший от нее, словно подпитывал его изнутри. – Мы ведь любили друг друга! Почему ты так со мной разговариваешь?!"
"Услышав такое, он запрокинул голову назад и захохотал – отрывисто, резко, презрительно.
Надо же было в такое вляпаться! И как только у нее ума хватало воображать там себе что-то о любви? А впрочем, ума-то ей как раз и не хватало, иначе не вела бы себя так, не преследовала его, как полоумная.
– Разговариваю с тобой ровно так, как ты заслуживаешь, – отрезал он и удовлетворенно хмыкнул, когда Божена врезалась спиной в дерево и тоненько взвизгнула.
Его пальцы, все это время чесавшиеся в желании ее прибить, все же потянулись к тонкому, изящному горлу… Он невольно остановил на нем свой взгляд: что и говорить, Божена была хороша – но только внешне. Никакие формы, никакая красота, не могли, как оказалось, заменить всего того, что было в Ольге. Всего того, что он так глупо, бездумно потерял.
Ее любовь. Ее тепло. Их разговоры за ужином. Игры с Тео.
Общий дом…
Глеб прожил с женой несколько лет, но только теперь понимал, какой же в ней заложен стержень. Какое чувство собственного достоинства. Какая сила…
Он унизил ее, предал, растоптал. А она восстала, как феникс из пепла, и стала казаться ему еще прекраснее, еще желаннее. Теперь он не просто ее любил – он ею восхищался. Но делать это отныне мог только со стороны…
И за все это мог благодарить лишь себя самого.
