Он не снимал с себя этой вины, но весь его гнев, вся его боль, вся его обида сейчас сосредоточились в одной-единственной точке – там, где под его пальцами бился пульс чужой жизни…
– А теперь слушай внимательно, милая, – издевательски выделив последнее слово, пропел Глеб и слегка сомкнул пальцы на ее горле – не столько причиняя боль, сколько желая припугнуть. – Увижу тебя еще раз рядом с моей женой или сыном – и тебе будет больно, очень-очень больно.
Он чуть сильнее сжал пальцы, ощущая, как частит ее пульс, ласково добавил:
– А ты ведь не хочешь, чтобы с нашим, как ты говоришь, ребеночком, что-то случилось, правда? Вот и не будь дурой – держись подальше от моей семьи!
Буквально прорычав последние слова, он разжал пальцы, буквально отбрасывая от себя ее голову, от чего та легонько стукнулась о дерево.
Глеб не был уверен, что из этого издало при столкновении глухой звук: само дерево или пустая черепная коробка Божены. Позволяя ей наконец вдохнуть полной грудью, для абсолютного понимания ситуации он добавил:
– И мы, конечно же, еще непременно проверим, насколько он вообще «наш».
Я приду к тебе, как только придет для этого срок – можешь даже не сомневаться. А до той поры… исчезни из моей жизни ко всем чертям, или я помогу тебе это сделать. Ясно?!
Она вздрогнула от его окрика, захлопала полными губами, как выброшенная на берег рыба, но ничего не сказала в ответ. Лишь сорвалась с места, как взбесившаяся лошадь, едва он отступил, давая ей свободу.
С горькой, презрительной усмешкой Глеб провожал ее глазами, пока она не скрылась из поля зрения.
Как же поздно он все понял… как безнадежно поздно.
* * *Дни шли один за другим, слипаясь, словно куски теста, в одну пресную, однообразную массу.
Глебу казалось, что он застрял в каком-то бесконечном дне сурка, где все происходило по кругу: дом-работа-дом. Иногда он разнообразил эту рутину звонками жене, но не смел слишком часто беспокоить Олю: чувство вины перед ней давило и уничтожало.
Глеб рассудил, что должен хоть на какое-то время оставить ее в покое, как бы ни было тяжко ему самому, как безумно бы ни скучал: до чертей в глазах, до желания выть и лезть на стены…
Он попортил ей столько нервов, причинил столько боли, что считал себя не вправе ухудшать ситуацию, появляясь в ее жизни так часто, как ему того хотелось бы.
