Черт, да что он вообще тут делал? Почему приперся сюда, как покорный щенок в поисках хозяйки?
Да потому что боялся остаться один. Потому что уже остался…
Но жить с матерью явно был не выход. Как смеялась бы над ним сейчас Оля, как прошлась бы по его привязанности к материнской юбке!
Стало тошно. От себя самого. От жизни, которую вел…
Он решительно пересек гостиную, подхватил столик с материнскими снадобьями и с шумом опустил его рядом с диваном. Мать наблюдала за ним округлившимися, испуганными глазами…
Снова накатил стыд.
За то, что был с ней резок, за то, как собирался поступить…
Но остановиться он уже не мог. Кивнул на столик, коротко бросил:
– Вот твои лекарства, мама. Станет снова плохо – прими их или звони в скорую. А я пошел…
Он развернулся, всей спиной чувствуя тяжесть, которую обрушивал на него материнский взгляд… Хотелось обернуться, извиниться, покаяться…
Но он молча вышел в прихожую.
– Глеб!.. – последнее, что слышал перед тем, как захлопнуть дверь.
А после наступила тишина.
Ланской и представить не мог, что способен настолько сильно соскучиться по сыну, по жене, по семье. Его прошлая жизнь была простой, понятной, уютной. Настоящей. А что ему осталось сейчас? Только горевать о том, что разрушил собственными руками. Только не переставать удивляться тому, в какой суррогат превратилось его существование.
Он ругал себя за то, что ему казалось, будто мать его душит. Своей любовью, своей властью, своим видением того, что должен делать ее сын, а о чем ему стоит забыть.
Раньше это было нормальным. Глеб понимал, что она просто беспокоится за него. Что маме просто нужно заботиться о нем, чтобы не сойти с ума от ранней потери и одиночества. Но чем больше времени проходило, тем острее становилось чувство, что все чертовски не так.
Войдя в их с Олей квартиру, Ланской остановился в прихожей и, прикрыв глаза, с наслаждением вдохнул аромат родного дома. Здесь было так хорошо, так славно. И одновременно до одурения больно из-за того, что все потерял.
Пройдя в спальню, Глеб остановился на пороге и обвел знакомое убранство пристальным взглядом. По нутру полоснуло мерзостью от того, что испытывал по отношению к самому себе. Он вспоминал, как сказал Оле про то, что ей изменяет. Вспоминал, как на любимом и родном лице появилось то выражение, источником которого он не имел права быть. Мало того, должен был лично убить любого, кто стал бы причиной боли и унижения, направленных в сторону Ольги.
