А он быстро и с аппетитом поглощал содержимое тарелок, отламывал хлеб. Действительно, проголодался. Вспомнила, как могла смотреть как он ест, подперев подбородок, и умиляться тому, что ему вкусно то, что я приготовила.
— Безумно вкусно. Ммммм. Я уверен, что все это ужасно любил. Вот прям уверен.
Хитрая сволочь и подхалим. Он точно ничего не помнит? Свекровь довольно улыбалась, разрумянилась. Мне казалось, она вот-вот расплачется. А где-то внутри начал подниматься протест. Я не хотела, чтоб он сидел на нашей кухне, звенел ложкой, прижимал к себе Лизу и вел себя так, словно он здесь желанный гость.
Пусть уходит. Пусть валит к своей суке Алине или кого он там трахал последнее время? Он же с ней, вроде, был. Вот пусть уматывает. Пусть она ему сопли подтирает и помогает все вспомнить. Я не хочу ощущать эту противную радость, не хочу пожирать его взглядом, не хочу, чтоб дети на что-то надеялись.
Божееее, кому я лгу? Да, я хочу. Я до дикости всего этого хочу. Назад, в наше прошлое, в то время, когда вот этот ужин за столом был чем-то обыденным.
Хочу его в этой комнате и за этим столом… И именно поэтому мне настолько страшно, что хочется заорать, чтоб убирался немедленно. Я год себя склеивала. Проклятый, чертовый год я сшивала себя из кусков и осколков. И совсем не для того, чтобы сейчас все швы разошлись.
— Кир, а Лиза почти весь борщ доела. Вот что значит — папа рядом. А то Женя жалуется, что наше солнышко плохо ест.
Если бы взглядом можно было убивать, то свекровь уже упала бы замертво под стол.
Мое напряжение видела только старшая дочь, она вдруг сжала мне запястье и посмотрела в глаза с такой мольбой, что я выдохнула и отпила компот. Хорошо. Это ненадолго. Они поужинают и уедут. Я потерплю. Дети давно не ели с нами за одним столом.
— Пап, ты ведь останешься дома, да?
Ну вот, начинается. Я знала, что это будет. С грохотом положила ложку в тарелку и стиснула челюсти.
— Да, я останусь дома.
И посмотрел прямо на меня.
Так нагло, что у меня сердце подпрыгнуло, и от ярости кровь прилила к щекам.
— До конца ужина, разумеется, — сказала я, фальшиво улыбаясь, — а потом он поедет к бабушке.
— Нет, я никуда не поеду. Я решил остаться здесь.
Вот теперь я резко встала из-за стола, а Кирилл откинулся на спинку стула и с невозмутимым видом намазал хлеб маслом, посыпая солью. Это он делал всегда и раньше. Захотелось выбить хлеб из его рук и заорать, чтобы убирался.
