Орала она громче всех детей в роддоме, доктор пошутил, что станет певицей, – на глаза набежали слезы, и я вдруг ни к месту подумала: а каково Паше слышать это? Моменты жизни своей кровиночки, которые не застал. Сердце сжалось от боли.
– Три дня мы провели в роддоме, а потом нас выписали, – плотнее укуталась в плед и зевнула. Все-таки ритм жизни матери-одиночки дает о себе знать. – Имя, кстати, я придумала уже после того, как родила Карину. Мне положили ее на руки и в этот момент оно возникло в голове, будто она сама мне его внушила.
Оно ей очень подходит. Карина – красивая, – улыбнулась, вспомнив как дочь впервые ела пюрешку из моркови и уделала в ней стены и пеленку. Маленькая озорница. – Первое время она подолгу спала, потом все меньше и сейчас я уже с тоской вспоминаю дни, когда ее не было слышно.
– Какого числа она родилась? – Паша перебил меня тихим голосом, и я с улыбкой ответила.
– Первого февраля.
– Первого? – нахмурился и повернулся ко мне, будто бы не веря в правдивость ответа.
Кивнула и Паша выдохнул дым от уже сотой за вечер сигареты и продолжил. – Я в тот день с пулевым в госпиталь попал.
Дыхание застряло в горле, и я взволнованно посмотрела на Пашку, безотчетно протянув руку, чтобы коснуться его плеча. Оно было твердым и горячим и мои ледяные пальцы прошибла дрожь.
– Все обошлось, откачали, – попытался успокоить. – Я в тот день перед тем, как отключиться, подумал: если есть смысл в моей жизни, выживу, если нет…Так тому и быть. Выжил.
Не скрывая слез, всхлипнула и крепче сжала полы пледа на груди, а потом шагнула к машине и забралась назад, на разложенные сиденья.
Хотелось предаться эмоциям, но не привыкла плакать, когда кто-то рядом. Сжалась в комочек и зажмурилась, слезы покатились по щекам, нос заложило, выдохнула через рот и услышала, как дверь открылась. Паша забрался на заднее сиденье. От него пахло сигаретами и тонким ароматом геля для душа, чисто мужским с нотками свежести и моря. И мне казалось, я навсегда запомню этот запах.
"
"– Иди сюда, – опустил руку на мое плечо и сжал, слегка покачивая, а я ощутив дикую необходимость в его поддержке перебралась на его колени и устроилась в кольце его рук. Слезы не высыхали, они лишь заставляли снова и снова вздрагивать, но Суворов терпеливо укачивал меня на своих коленях, поглаживая плечо, скрытое пледом. – Никогда не думал, что ты так расстроишься, узнав, что я выжил…
Пошутил, и я фыркнула и шутя шлепнула его по груди.
– Дурак.
