Болезненно-бледное лицо светлым пятном выделяется на фоне чёрных волос, рассыпавшихся по подушке.
- Я же велел не беспокоить меня, Тафир. Уйди, я хочу побыть один, - доносится до меня тихий безжизненный голос, который я едва узнаю.
О боги, что он с собой сделал? Продолжает делать...
Я обязана заставить его жить! Любой ценой.
- Это не Тафир, - произношу, подходя к кровати совсем близко. Замираю рядом, тревожно рассматривая Азима. – Это брошенная тобой невеста.
- Ники? – запавшие глаза мгновенно распахиваются, вспыхивая лихорадочным огнём.
И сразу устремляются ко мне, впиваясь в моё лицо с такой жадностью, будто я единственное, что для него важно увидеть. – Моя сладкая любимая девочка, ты пришла. Ники… это сон, да? – потрескавшиеся губы растягиваются в блаженной улыбке. – Я рад, что хотя бы так… могу увидеть."
"- А почувствовать хочешь? – спрашиваю хрипло, едва справляясь с внутренней дрожью, сотрясающей всё моё тело. Едва сдерживая сжимающие горло рыдания.
Сажусь рядом с ним, тут же обхватывая ладонями холодную руку. Цепляюсь за неё, как за свой единственный якорь. Кусаю губы: – Я вот никак не решу, чего мне больше хочется – поцеловать тебя, или придушить за всё хорошее. Ты что это себе придумал? Почему не лечишься? Я замуж за живого и здорового тебя хочу, а не за труп великомученика.
Кажется, он ещё не до конца понимает, что я ему не привиделась во сне, или в бреду. Потому что во взгляде отражается сначала полная потерянность, изумление, а потом по чуть-чуть начинается разгораться надежда.
Одновременно с тем, как его пальцы сжимаются на моей руке.
- Ты, правда, здесь? Со мной? - сипит потрясённо.
- Всё-таки, поцелуев мне хочется больше, - всхлипнув, я припадаю к сухим устам. Обнимаю его за шею, не сдерживая больше рыданий, не обращая внимания на то, как он застыл в неверии. Осыпаю лицо любимого быстрыми поцелуями, почти задыхаясь от счастья наконец видеть его, чувствовать, прикасаться.
– Ты зачем меня бросил? Не объяснил ничего! Такой дурак. Я же с ума сходила! Переживала о тебе! Босвариец несносный! Вот глупый. Я же люблю тебя, а ты… придушу, точно придушу. Сначала заставлю выздороветь. И жениться. А потом придушу. И пилить буду, всё-всё тебе припомню. На законных основаниях. Как жена.
Где-то в процессе этого слезливого бормотания, меня обхватывают мужские руки, сжимая так сильно, что рёбра начинают трещать.
