– Хорошо, если ты боишься недобросовестной компаньонки, можно продать квартиру и на эти деньги жить в очень хорошем интернате для пожилых людей, где за тобой будет прекрасный уход и где тебе не будет скучно и одиноко. Может быть, ты даже встретишь там человека, за которого выйдешь замуж. Такое случается очень часто. Зато в интернате ты не будешь опасаться, что кто-то желает твоей смерти.
– Ни за что, – отрезала мать. – Там все заросло в грязи. Я же не могу каждый день собственными руками мыть весь этот вонючий приют.
Все ясно, добром мне ее не уговорить. Собственно, мне и не нужно ее уговаривать, достаточно оформить документы о признании ее недееспособной и о моем опекунстве, и можно спокойно решить все вопросы без ее согласия. Продать квартиру, благо она приватизирована, и оплатить интернат. Но мне ужасно не хотелось этого делать. Как-то не по-людски… Я хотел, чтобы мать осознала ситуацию и согласилась со мной, чтобы потом она не говорила на каждом углу, что родной сын ее обобрал, выкинул из квартиры и пристроил в приют.
Она будто прочитала мои мысли.
– Разве думала я, что доживу до этого страшного дня? Родной сын хочет выжить меня из моей собственной квартиры и выкинуть на улицу! А все потому, что не может справиться со шлюхой-женой, которая наставляет ему рога. Ты безвольное глупое существо, – она вперила в меня указательный палец, – твой отец был бы в ужасе, если бы узнал, какой идиот у него сын. Он столько сил вкладывал в твое образование, он так гордился тобой, когда ты был маленьким.
Какое счастье, что он не видит, во что ты превратился! У тебя все мозги ушли туда, где ширинка, ты думаешь только о том, как бы заслужить одобрение своей проститутки, чтобы она тебе давала хоть раз в месяц. Мне стыдно, что у меня такой сын. Убирайся!
Я молча вышел в прихожую и стал надевать куртку. Мать осталась в комнате, не сделав попытки меня проводить. Когда я уже открыл входную дверь и сделал шаг на лестничную площадку, вслед мне донесся ее пронзительный голос:
– Ты умер! Для меня ты умер! Считай, что ты покойник!
Я ринулся вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.
Конечно, нельзя воспринимать эти крики всерьез. Она сумасшедшая, больная пожилая женщина, и, конечно же, она не желает мне смерти, ведь я – ее единственный сын. Просто она не соображает, что делает и что говорит, и я не имею права обижаться на нее. Но каким-то десятым чувством я понимал, что ее последние слова были вызваны не злобой и не раздражением.
