Ябеда

— Как продвигаются поиски родимого пятна на теле местного психа? — Арик внезапно теряет ко мне всякий интерес и, засунув руку в карман брюк, переводит взгляд к озеру.

Вот он, мой шанс на побег, но я снова его упускаю, точнее, хватаюсь за возможность утолить своё любопытство.

— Крылья бабочки на левой ягодице, — чеканю как солдат на плацу. — Рядом с огромным шрамом, — добавляю чуть осторожнее. — Откуда он? — спрашиваю тихо, но Арик всё слышит.

— А ты не такая уж и трусиха, Тася! — веселится подонок. — Кто рассказал? Или сама ворвалась в душ к Савицкому?

— Ответ за ответ, Ар! — прячу неуёмный страх за наигранной уверенностью.

— Шрам — результат его трусости.

— Спросила в лицо!

— Врёшь!

— Как и ты!

— Хочешь узнать, что произошло с Герой? — Турчин внезапно срывается с места и, позабыв обо мне, подходит к самой кромке воды.

— Да! — ору ему в спину, всем телом содрогаясь от хлёстких ударов дождя.

— Так узнай! — Он пожимает плечами, на миг обернувшись. — Считай, это твоё задание номер два.

— Так нечестно! — Мой жалобный вой утопает в раскате грома, но, кажется, успевает коснуться слуха Турчина.

— Нечестно?! — моментально вспыхивает он.

Его лицо кривится в гадливой усмешке, а взгляд наливается злобой. Резким движением Ар складывает зонт и возвращается ко мне. Он не замечает бури, не чувствует холода.

— Ты, Тася, вздумала учить меня честности? — брезгливо бросает, нависая надо мной грозовой тучей, и что-то мне подсказывает: раскат его грома я никогда не забуду.

— Начни с себя, маленькая лживая дрянь! — словами плюёт в лицо.

— Даю тебе два дня!

Шум дождя сменяется нервным смехом Турчина. Смотрю, как его фигура медленно скрывается за непроглядной ливневой стеной, и утопаю в жалости к самой себе. Мне даже страшно представить глубину той пропасти, куда так рьяно раз за разом меня сталкивает Турчин…

* * *К дому Мещеряковых я возвращаюсь в темноте, босая, насквозь промокшая и продрогшая. Дабы никого не повергнуть в шок своим внешним видом, как воровка, крадусь к запасному выходу, которым по обыкновению пользуется прислуга.

По узким дорожкам миную вычурные клумбы и статуи, не к месту установленные скамейки и колючие кусты, но, когда выхожу на знакомую лужайку, где ещё утром отрабатывал приёмы Савицкий, замираю. Мокрые от дождя травинки мягкого газона щекочут пятки. Пронизывающий ветер вынуждает покрепче обхватить себя руками. Прислушиваюсь к тишине и с интересом смотрю в собственное окно, небольшое, тёмное, наглухо зашторенное.