Вот ведь неудержимая!
А Анна Викторовна продолжила, как ни в чем не бывало:
— А между прочим, мне сегодня Семенов говорил какую-то ерунду о том, что любовь и смерть всегда ходят рядом, — задумчиво сказала она. — Да! И в Кулешову он ведь был влюблен. И даже стихи писал сначала о любви, потом о смерти. Да, да, да!"
"Глаза загорелись, пальчик чертил в воздухе неведомые фигуры. Она поглощена захватившей ее идеей и ничего вокруг не замечала, даже меня. А я откровенно любовался ею, такой поглощенной своими идеями, такой юной и полной жизни!
— Мазаев слишком прост для этой истории, — заявила Анна решительно.
— Семенов! Я должна кое-что проверить… Вы что-то сказали?
— Нет, ничего.
Я хотел предостеречь ее, попросить быть осторожнее. А может быть, я хотел сказать ей, что она очаровательна. Сам не знаю. Поэтому и не сказал ничего вовсе. А она ослепила меня на прощанье еще одной чудесной улыбкой, и умчалась в сумерки на своем велосипеде.
А я остался в парке один, с осознанием ушедшей молодости, таким острым на фоне юности и жизнелюбия этой чудесной девушки.
Но отчего-то было не грустно, а даже радостно как-то. Будто она поделилась со мной своей молодостью, восторженным и чистым восприятием мира. Будто я прикоснулся к чему-то удивительно светлому, о существовании чего догадывался, но никогда не верил, что оно может существовать взаправду. И слова вырвались сами, не спрашивая моего разрешения:
— Что за чудное было мгновение!
Постоял еще минуту, улыбаясь неведомо чему, и, стряхнув с себя наваждение, отправился разыскивать свой экипаж.
Мгновения мгновениями, а у меня дело. И оно само себя не раскроет.
Утром, придя в управление, я застал Коробейникова за допросом Мазаева. По первым же услышанным словам было понятно, что Мазаев, с его точки зрения, абсолютно ни при чем. Трость не нашел. Семенова не догнал. Кулешову не видел. И вообще ничего не видел. И если дать ему поговорить еще пять минут, то окажется, что он и вовсе у Кулешовых не был.
— Вот, ударился в бега! — доложил Коробейников.
— Пришлось с городовыми его ловить.
— Что, скрыться хотели? — спросил я художника.
— А почем я знал, что он полицейский! — Мазаев явно маскировал испуг фанфаронством, хамством даже. — Вы на рожу его посмотрите! Вот на вас посмотришь — сразу видно, фараон. А этот? Мазурик он и есть мазурик!
М-да, не понравилось господину художнику быть под следствием. Вот и мстит по мелочи. К чести Коробейникова, он не повелся, даже не показал, что задет.
