Или вовсе не приезжать.
— А что, этого недостаточно? — спросила Нина взволнованно. — Ты думаешь, я железная?
— Нет, — ответил я, — но почему сейчас, вдруг?
— Не вдруг! — ответила Нина Аркадьевна, снова принимаясь за сборы. — Просто я сегодня утром проснулась и поняла, что я одна. Понимаешь? Одна!
Я смотрел на нее молча, с сожалением. Я мог бы испытывать к ней сострадание. В конце концов, эта женщина спасла мне когда-то жизнь. Но я смотрел на нее и не чувствовал ровным счетом ничего. Потому что даже сейчас, будучи в расстроенных чувствах, едва ли не в истерике, она продолжала мне лгать.
— Что ты на меня так смотришь? — спросила вдруг Нина. — Неужели ты не видишь во мне ничего человеческого?
Отчего же, лживость и подлость весьма человеческие качества, а в ней их более чем достаточно. А что мне они не по нраву, так это личные вкусы, у каждого они свои. Даже сейчас она пытается использовать свое расстройство, вполне искреннее, для того чтобы воздействовать на меня в своих интересах.
— Я думаю, тебе лучше уехать, — вздохнул я, усмехнувшись ее неубиваемой страсти манипулировать всеми вокруг, и мной в том числе.
— Чтоб не мозолить тебе глаза! — ответила Нина, в ярости швыряя очередное платье мимо чемодана.
В дверь постучали, на мой взгляд, крайне своевременно.
— Кто там?! — резко спросила Нежинская.
— Прошу прощения, — раздался голос портье, — Вам письмо.
Он вошел и подал ей конверт и нож для бумаги. Нина Аркадьевна вскрыла письмо резкими, нервными движениями и, швырнув ножик на поднос, отослала портье жестом.
Я сделал вид, что отхожу вежливо в сторону, но встал так, чтобы мне была видна хотя бы часть послания. Увы, по-английски я не читаю. Либо письмо было от мистера Брауна, либо… Либо от любого другого, кто знает об этом пробеле в моем образовании, а потому рассчитывает, что я не смогу его прочесть, буде оно случайно попадет в мои руки.
Госпожа Нежинская английским владела свободно. И, что бы ни было в этом письме, ее это расстроило, а то и напугало.
— Прости, мне надо побыть одной, — сказала она мне, побледнев и бессильно опуская руку с письмом.
— Плохие новости? — спросил я ее.
— Нет, — ответила Нина, комкая письмо в руках. — Я прошу тебя зайти ко мне сегодня вечером. Очень тебя прошу.
В голосе ее не было больше ни намека ни на гнев, ни на истерику. Любопытно все-таки узнать, что же поразило ее настолько. Но вряд ли она расскажет."
"Я не стал ей ничего обещать.
