Я видел, что он дышит, но в глубоком нокауте. Все закончилось. Вот и славно.
Анна Викторовна подбежала ко мне, бледная и заплаканная. Коснулась пальцами окровавленной щеки:
— Я не должна была Вас отпускать!
Я взял ее за руку, утешая, успокаивая:
— Вы не должны были сюда приходить.
В этот момент послышались шаги бегущих людей, и в амбар ворвался Коробейников и двумя городовыми:"
"— Яков Платонович, — прокричал он. Увидел меня, выдохнул: — Слава Богу! — и, показывая на лежащего Митяя, продолжил: — Это он земляк Сажина и Насти! Старуха показала, он заходил пару раз.
Анна вмешалась:
— Да, это отец Ильи Сажина его покалечил во время кулачного боя. А потом и девушку его увел. Из-за того удара он и потерял речь и слух.
— Значит, месть, — проговорил Коробейников, глядя на Митяя.
Тот уже стоял, поддерживаемый двумя городовыми, которые привели его в чувство, предусмотрительно связав ему сначала руки. Смотрел он на нас с такой ненавистью, что мороз по коже продирал.
— А Настю за что? Настю за что?! — Коробейников бросился к нему, схватил за грудки, затряс.
— Коробейников! — я одернул помощника.
Он неохотно отпустил Митяя, отошел. Я посмотрел немому в глаза:
— Ты прятался в подсобке и ждал окончания боя. Тебя ведь никто не замечает, есть ты или нет, — он скалился на меня. И кивал головой. Подтверждает. И ни в чем не раскаивается. — А потом ты убил Сажина, ударом в висок. На следующий день вы закопали тело. Настя пришла, Фидар отдал ей деньги. А ты пошел за ней в рощу, сломал ей шею и повесил.
Снова кивнул. Он все признавал, мерзавец, и скалился довольно. Я кивнул городовым увести. И когда они потащили его к двери, он начала кричать, оборачиваясь на меня. Что-то неразборчивое, но очень похожее на два слова: «Я умер». Похоже, он пытался объяснить мне, зачем ему понадобилась его страшная месть. Он не смог отомстить отцу Ильи Сажина в свое время, поэтому он убил сына. И невесту его убил. За то, что Сажин-старший когда-то отобрал у него его любовь. Наверное, он и правда умер, когда отец Сажина его покалечил.
Умер, и стал другим человеком. Калекой, мечтающим лишь о том, как отомстить. Но лично для меня это был не повод ни для мести, ни для убийства, и мне не было его жаль. Теперь, по крайней мере, он больше никому не навредит.
Я проводил взглядом городовых, выводящих убийцу, и Коробейникова, пошедшего вместе с ними, и повернулся к Анне Викторовне.
Она уже не плакала. Смотрела на меня со странным выражением лица и даже, кажется, улыбалась слегка.
