— Кузька…
— Пусти, придурок… — надломленным голосом попыталась потребовать Ника.
""Отпусти ее…""
""Отпусти!""
Требовал сам у себя. Чувствовал, Ника на грани. Не желал доводить до слез. Не хотел ранить еще сильнее… Хотя, куда больше? Сам себя ненавидел. Но не мог ее отпустить. Пытался, но ни черта не получалось.
Какие-то механизмы заклинили. И все. Теперь только ломать. И он сломает, себя не жалко.
""Сейчас только воздуха в грудь побольше…""
Уткнулся лицом в изгиб девичьей шеи. Внутри безумно заколотилось сердце.
Зашлось. Понеслось. Грудная клетка затрещала под напором эмоций.
— На*рена ты пришла? — тихо и тяжело выдохнул.
""Нафига сделала все еще сложнее?""
Прижался губами к нежной коже, глубоко вдыхая ее неповторимый запах.
Плечи Доминики ощутимо затрясло. Он слышал, как она шумно вдыхает и выдыхает, в попытках вытеснить из себя все те эмоции, которые он в ней пробудил.
Забавляясь, он порой называл ее ""женщина"". Вот только… Ника еще не умела играть и лукавить, как-то скрывать свои истинные чувства.
Она была его девочкой. Его хорошей девочкой. Его.
Градский понимал, что действует словно долбаный псих. Сначала выставил ее за дверь, а сразу за этим — погнался за ней и удержал.
Да, это было ненормально. Но не мог остановиться.
Изнутри так и рвалось горячее: ""Не уходи. Побудь со мной. Просто побудь рядом, в последний раз"".
Ника его оттолкнула. Яростно ударила по лицу. Больно. Но не больнее, чем болело в груди. Там расползлось ядовитое жжение. По ощущениям казалось, живой плоти уже не осталось.
Подняв взгляд, в ее глазах увидел слезы.
— Проваливай к чертям, Градский! — пухлые губы мелко задрожали. — Ты, вместе со своими перепадами настроения, мне до смерти надоел!
— Это у меня перепады настроения? Строила из себя не пойми что! Втиралась в доверие, чтобы потом докладывать все моим предкам?
— Втиралась в доверие? — разинув рот, повторила Доминика. — Это ты втирался ко мне в доверие! Господи, ты заявился к нам домой на Пасху и с чистой совестью уселся с моими родителями за один стол… Тогда как… Уже тогда… — надломившись, ее голос резко оборвался.
Когда он думал, что она больше не заговорит, все-таки закричала, будто из последних сил: — Меня тошнит от тебя, Градский!
— Аллилуйя! — возвел руки к небу.
Уже не важно, как они выглядели, выясняя отношения на виду у всех. Во дворе сновала охрана и тот самый водитель отца, которого Серега окрестил ""чернорабочий Павлик"". На пороге замерли выбежавшие следом родители. И Алеся.
