Эти слова застряли в голове, но он всё же прохрипел, цепляясь за остатки сил:
— Если будет возможность… помогай им.
Яков чуть кивнул:
— Твоя сестра жива. И мы о ней тоже позаботимся. Это будет память о том, кем ты стал благодаря этому роду.
Затем он холодно добавил:
— А теперь я тебе вырву язык и гортань. Чтобы ты не мог просить о прощении или о пощаде. Потому что барон может и не убить, а мне нужно, чтобы он убил. Ты станешь уроком для всех остальных и для барона — для остальных, чтобы запомнили, что бывает с предателями, а для барона, чтобы он понял, в какой мир попал.
Он действовал быстро, что было непривычно для обычно размеренного Якова. Что-то изменилось, и он явно спешил. Выполнив обещанное, он вынес Сергея на двор, привязав к двум столбам за руки и ноги, подвесив над землёй. Буквально через секунду вышла Света,она должна была развешивать бельё, и закричала. На её крик собралась дружина, и почти сразу появился барон. Хоть глаза Сергея были избиты и заплыли, он видел барона. Их взгляды встретились, и в этот момент он хотел сказать ему «Спасибо» за то, что тот вернул ему чувства.
Он попытался прохрипеть эти слова, но понимал, что это невозможно, и, вероятно, барон даже не услышал. Вся дружина, стоявшая вокруг, начала глухо ухать, поддерживая барона. На миг Сергей закрыл глаза или потерял сознание — он сам не мог понять. А когда открыл их снова, то увидел барона, который смотрел на него без презрения и злости, а лишь с тихим пониманием, что так и должно быть. Потом был укол клинка в район печени и последняя осознанная мысль: «Я иду к тебе, мама».
Глава 13
Я его убил.
Эта мысль полоснула по сознанию сильнее, чем отдача клинка. Тело Сергея обмякло; я собирался отступить, но что‑то прорвалось.
Это было не зрение и не слух — Эхо. На миг стерлась граница между нами, и чужое хлынуло внутрь.
Тёплое, тихое «спасибо», без капли злобы. И сразу — женское лицо в тумане. Мать. Он шёл к ней.
За этим поднялась целая волна. Не было ненависти. Наоборот — спокойная, тихая благодарность, принятие своей участи без отчаянного сопротивления и без попыток оправдаться.
Он больше бы не предал — и не потому, что его сломали, а потому что сам так решил. В этом чувстве было мягкое тепло радости, что всё закончится, и одновременно — жгучая, острая потеря. Всё разом, всё сквозь меня.
Я сжал рукоять клинка, будто мог отрезать поток, но он схлынул сам — так же внезапно, как пришёл, оставив вязкую, тяжёлую пустоту внутри. Я знал, что не хотел этого брать. Но взял.
