Экспроприатор

Я уже говорил им, что нехуй ко мне лезть иначе ебалом в землю вобью. Хватит ныть, Вано, лучше поедь за Русом и добейте это чмо нахуй, раз так трясетесь, что я сделаю это сам. Ерохинская гниль, блять…

И у меня упало сердце.

Глава 14

Напряженная тишина на его кухне. Я сидела в кресле, подобрав под себя ноги, он рядом на диване, задумчиво оглаживая пальцем грань бокала с виски и чуть прищурено глядя в стол.

Он знал, что напугал. Понял не правильно, чем именно.

— Это… — на мгновение прикрыл глаза и пригубил алкоголь.

 — Это был человек, сдавший Марку схему.

— Тот самый? Который тупой? — негромко уточнила я, подавив ком в горле и глядя на его левую руку. Которой бил.

Краткий кивок, все так же глядя в стол. Глубоко вздохнул и выдохнул, медленно перевел взгляд на меня. В глазах напряжение. Просьба. Не поднимать то, что на дне. Он только что загнал это внутрь и вновь повесил замок. Он не хочет. Устал.

— Стас тоже? — прикусив чуть немеющие губы, спросила я, глядя на его левую руку. — Амбидекстр?"

"— Нет.

Он нормальный. — Ирония вышла кривая, он снова сделал глоток и достал сигареты кратким взглядом попросив распахнуть окно. — Правша. Это только я даже еще не родившись уже начал выебываться. Эвелинка, в принципе, правду сказала, чем мы различаемся с ним.

— В школе не заставляли переучиваться? Писать только правой. — Шла к окну и позволила себе на миг слабость — скривиться от ужаса, бившего сердце о ребра.

— Пусть бы попробовали. У мамы скалка постоянно наготове была. — Благодарно кивнул, когда я снова вернулась в кресло и снова посмотрел в бокал.

 — Она всегда считала, что любая черта пока жить не мешает это особенность. Только когда мешает это патология. Переубедить ее никому не удавалось, скалка всегда рядом. — Негромко рассмеялся. Невесело. Очень устало.

— И не нужно. — Выдохнула я, потянув руку за его бокалом. — Она права.

Влад прикусил губу. Когда я взяла его руку сжал мою кисть, все так же глядя в стол. И страх внутри, почти подавленный страх накрыла волна боли. Потому что… всё.

Потому что он снова верит мне. И я говорю правду, действительно правду, он это знает. Но мне больно от того что завтра я скажу ему еще одну правду. Даже после той его фразы. «Ерохинская гниль». И блять как же страшно, как сука это страшно… Инстинкт самосохранения крошаший нутро почти оттеснен, но его истошный крик все еще звенит в ушах, складываясь в звуки удара бутылки о тело… и как же непередаваемо больно, когда он вот так едва касаясь, сжимает мою кисть.