Минута, две… и ты уже встаешь, не дожидаясь, пока пьяный механик исправит аппарат, и идешь по рядам к выходу, спотыкаясь о чьи-то посторонние ноги…
Мокрый снег, уже на трапе самолета заплевавший физиономию; неожиданная нелепая ссора с Анжелой в студии звукозаписи — не помню повода, а скорее всего, не было повода, просто время пришло, слишком долго друг друга терпели; несколько раз выкрикнутое ею: «Кто ты такая?! Нет, кто ты такая?!» (кстати, никогда в жизни не могла внятно ответить на этот вопрос), и патетическое: «Я плюю на тебя!» Стояла она близко, очень близко, да еще наступала на меня, картинно уперев кулаки в бока, как солистка в опере «Сорочинская ярмарка», и действительно — заплевывала, брызжа слюной.
Так что я позорно бежала — о, всю жизнь — не кулачный боец, задний ум, остроумие на лестнице… — выскочила из студии, навалясь боком на гладкие перила, и, как в детстве, съехала по лестнице в вестибюль с грязноватыми лужицами натекшего с обуви снега.
За мной помчался Толя Абазов, на ходу ловил мои руки, приговаривая: «Голубчик, не надо, ну не надо! Да плюньте вы, плюньте!.
.»
Это все очень вписывалось в сцену, но как-то разрушало его образ — человека, ко всему равнодушного. Хотелось спросить: а почему же вы сценария моего не читали?
Я вырвала руку, выбежала на улицу в мокрый, косой, заплевывающий куртку снег…
И такси, обдающие прохожих веером бурых брызг, и весь нелепо развернувшийся вокруг коробочный район ВДНХ с гостиницей «Космос», где остановилась наша группа, — все это ощущалось как наказание мне, наказание… и я уже догадывалась — за что.
В номере моем трезвонил телефон. Это была, конечно, Анжела. Ей ничего не стоил переход от оскорблений к лобызаниям, страстным извинениям и признаниям в любви. Абсолютно искренним.
В сущности, в отличие от меня, у нее был легкий характер.
Не снимая куртки, я схватила телефонную трубку, чтобы одной-двумя фразами навсегда оборвать эти никчемные отношения, и…
— Ковахная! — завопил в трубке голос монаха в миру, последнего графа Томаша.
— Как вы смели не телефониховать мне с бохта самолета! Я не ожидал от вас подобной подлости!
— Ласло, дорогой, здравствуйте…
— Мы должны встхетиться сейчас же! Я веду вас в мастехскую к одному гениальному художнику.
Мне совершенно не хотелось опять выходить в ноябрьскую сумрачную слякоть, трястись в метро. Но мысль, что в любую минуту сюда может явиться Анжела, хохотать, виснуть на шее и целовать взасос, была еще невыносимей.
