)
Мы поднялись на второй этаж Дворца пионеров мимо раскрашенных диаграмм. Двери «изостудии» были заперты. Я вздохнула с облегчением.
— А вот и он, — воскликнул Ласло в сторону коридора, — дхуг мой, гений и собхат! — И, склонившись ко мне, добавил: — Он был в востохге от вашего сценахия и мечтал хаботать в фильме!
Со стороны туалета к нам приближался человек с жестяной банкой в одной руке и пучком мокрых кистей в другой. Он шел против света — темный силуэт, худощавый человек; интересно, что даже в таком освещении было видно, что одет он в старомодный и неприлично поношенный костюм.
Не то чтоб бахрома на рукавах, но… откровенно, откровенно. И вообще, такие силуэты принадлежат не художникам, подумала я, а скромным провинциальным бухгалтерам.
— Бохис, — продолжал Ласло громко в сторону приближающейся фигуры, — я пхивел вам двух ваших будущих моделей. Вы должны пхиковать их к стулу кандалами и писать, писать…
— Здравствуйте, — сказал художник будничным и мягким голосом, в котором слышался сильный акцент уроженца Украины (да, бухгалтер, бухгалтер).
Он проговаривал все буквы в приветствии, словно ведомость составлял, но это сразу делало стертое служебное слово смысловым. — Простите, у меня руки мокрые, я кисти мыл.
После красочных словесных гирлянд последнего графа Томаша звук этого голоса и манера говорить производили впечатление ровного бормотания осеннего дождя непосредственно после исполнения парковым оркестром марша «Прощание славянки». Художник отворил дверь студии, и мы из полутемного коридора попали в огромную комнату с рядом высоченных окон.
Вокруг стояли школьные мольберты и грубые, радужно заляпанные гуашью табуреты.
Я обернулась — художник смотрел на меня в упор. У него была небольшая аккуратная борода, заштрихованная легкой проседью, и аккуратная, циркульно обозначенная лысина, классической греческой линией продолжающая линию лба. Вообще внешность у него была южного, крымско-эгейского замеса. И конечно — какой там бухгалтер! — темнота меня попутала. Он спокойно и подробно разглядывал меня профессионально невозмутимыми глазами.
Я не смутилась: так смотрят на женщин художники, фотографы и врачи — те, кто по роду профессии соприкасается с женским телом не только на чувственной почве. В отношениях с женщиной они игнорируют ореол романтичности, обходятся без него, что делает общение с ними, даже с незнакомыми, почти домашним.
— Бохис, помните, я пхосил вас пхочесть мне вслух один гениальный сценахий? — спросил Ласло.
