Глеб сочувственно цокал языком, грустно качал головой, и весь вид у него сейчас был такой: ай-ай-ай, какая беда приключилась с вами, дорогая гражданочка Волокушина! А она снова всматривалась в серые глаза Ручечника, надеясь, что засмеётся он, достанет из кармана Уголовный кодекс и так же быстро, весело и ловко, как в разговорах с ней, объяснит Жеглову, что ничего тот в законах не смыслит, что всё там написано по-другому и уж коли вышла такая проруха, то так тому и быть, свои три годика он уж отсидит, а с неё-то и вообще спрос невелик — так, пособница, пустяками занималась…
Но Ручечник на неё совсем не смотрел, а вглядывался он пристально, тяжело в сокрушённого их горем капитана Жеглова и что-то быстро прикидывал.
Долго тянулось это молчание, пока Ручечник медленно, врастяжку не спросил:
— А тебе-то какая забота про нас думать? Ты чего от нас хочешь?
— Помощи.
Советов. Указаний, — коротко и спокойно сказал Жеглов.
— Не понял… — хрипло бормотнул Ручечник.
— Чего непонятного? Я с вами был откровенен. Теперь хочу, чтобы ты со мной пооткровенничал про дружка твоего Фокса… — Жеглов говорил легко, без нажима, даже весело, и так это звучало, будто пустяковее не было у него на сегодня дел.
— Клал я на твою откровенность! — так же легко казал Ручечник.
Жеглов блеснул своими ослепительными зубами:
— Невоспитанный ты человек, Ручников. Прошу тебя выражаться при женщинах прилично, а не то я тебя очень сильно обижу. Огорчу до невозможности!
— Ты меня и так уже обидел! — хмыкнул Ручечник. — Ты объясни, мне-то какой резон с тобой откровенничать?
— Полный резон. Ты мне интересные слова шепнёшь, а я вешаю на место шубу. Махнём?
Ручечник сидел на стуле, опустив руки меж колен, и долго, тяжело думал.
Потом поднял голову:
— Ничего я тебе не скажу. Не купишь ты меня на такой номер. По зекалам твоим волчьим вижу — подлянка. Так что я лучше помолчу, здоровее буду…
— Здоровее не будешь, — заверил Жеглов. — Снимешь свой заграничный костюмчик, наденешь телогреечку — и на лесосеку, в солнечный Коми!
— Может быть, — пожал плечами Ручечник.
