— Ты просто не смог этого сделать. Ни со своим дружком Джейкобом, ни в одиночку, пытаясь уличить меня в моей спальне. Бедный Сэйнт не смог доказать папочке, что он не просто фигура в его шахматной партии. Она — щелкнула языком. — Настоящая трагедия.
Брайони отталкивается от стола, медленно пробираясь в своем сексуальном наряде к тому месту, где сижу я. Аластор снова прижимает свой пистолет к моему виску при виде ее приближения.
— Еще один шаг, и ему конец, — предупреждает он, и в его дрожащем тоне слышится страдание.
Ее глаза загораются весельем, и она наклоняет голову.
Он боится ее. А она этим питается. Моя сексуальная, беспокойная маленькая куколка.
— Я знаю, кто ты. — Она с отвращением качает головой, оглядывая его с ног до головы. — Маргарет Мур была моей настоящей матерью. Ты пытался вычеркнуть ее из жизни, потому что она забеременела и решила родить меня.
Она могла узнать это имя только одним способом. Пропавшие документы из его сейфа. Документы, которые она обнаружила у меня дома после того, как я заставил ее украсть их.
Имена. Я признался ей во время нашей маленькой игры с ножом в лесу, что Вероника Филдс — моя мать. Остальное она собрала по кусочкам сама. Я гарантирую, что выражение лица Аластора показывает все следы его оживших страхов.
— Я не знаю, о чем ты говоришь, — отрицает Аластор. — Я понятия не имею, кто это.
Она смотрит на него с минуту, молчание явно гнетет его.
— Забавно, что ты так говоришь. Разве я не вечное пятно осуждения твоего прошлого?
Я слышу, как он сглатывает.
— Обрежьте путы, которые нас удерживают, — продолжает Брайони. — Я оказал Аластору большую услугу. Эта женщина была готова рискнуть всем, чтобы уничтожить его ради своего ребенка.
— Блять, — ругается Кэллум, ударяя себя концом пистолета.
Она цитирует его. Должно быть, она слышала этот разговор Кэллума о том, что меня хотят подставить за убийство, и теперь она делает то, чему я ее учил: смотрит на человека перед собой, изучая его лицо, когда он лжет.
— Для тебя все кончено, дорогая, — вмешивается Аластор.
— Твои забавы на этом заканчиваются. Для тебя и твоего маленького больного любовника.
— Правда неоспорима, — продолжает Брайони. — И теперь, благодаря Сэйнту, вокруг тебя рушится то самое учреждение, которое ты неустанно контролировал. Вы больше не нужны. Нет денег. Нет власти. Нет голосов.
— Истины — это то, что мы, мужчины в этой комнате, создаем. В нашем мире ты можешь зайти так далеко, что мы тебя вычеркнем.
