Это безумие, детка

Но качели пели: «Молчи…», но от этого ощущения зыбкости, подвешенности в воздухе сладкая нега охватила тело, которое стало одновременно легким и тяжелым. Его близость будоражила. Холодный и твердый, запрещенный, ненавистный и… желанный. Желанный не ей, а ее телом, превратившимся в безвольное желе, у которого было только одно сумасшедшее стремление – подчиниться полуобнаженному мужчине с зелеными глазами и жуткими татуировками.

Секунды млели и млели, и вместе с ними млела Роэл, растекаясь тягучим медовым киселем. Так влажно, горячо и мокро между ног, так пульсирует скользкий бугорок, прикрытый лишь насквозь пропитавшейся ее соками полоской трусиков, когда он целует ее подбородок и спускается к шее, а его умелые прохладные пальцы стаскивают с нее кусок кружевной ткани.

Глядя Роэл прямо в глаза, Гаспар ласкает внутреннюю поверхность ее бедер, треугольник светлых, пропитавшихся ее влагой волос, но не касается самого лона, приводя Роэл в исступление, как будто в жерло пышущего вулкана медовой горкой стекает жидкий лед.

Огромный яблоневый сад качается в его гипнотических зеркальных глазах, но не бьет стекла.

– Проси, – исподлобья глядя на нее, говорит Гаспар Леоне и Роэл с ужасом видит свое измученное отражение в его черных зрачках, резко контрастирующих с яркой зеленью радужки."

"– Прошу! – тут же послушно повторяют алые, распухшие от поцелуев, и будто бы не ей принадлежащие губы и жизнь ломается в призме зеленых аллей яблоневого сада, потому что Роэл понимает – она хочет этого и без его приказа.

– Войди в меня. Возьми меня. Я твоя, Гаспар, твоя навсегда…

Губы не ее и это сводящее с ума желание тоже не ее, но наслаждение принадлежит ей без остатка, когда влажные, распустившиеся ему навстречу складки ее лона чувствуют его, а потом он в нее входит, заводя сладостные движения в ритме качелей.

Это похоже на прыжок в запредельную высоту и последующее возвращение к точке исхода. От небесных ворот восторга на усыпанное острыми булыжниками дно самой глубокой пропасти. Открыть, а потом закрыть.

Раскалиться до критической температуры, а затем простыть. От эйфории до отчаянья и от отчаянья обратно к эйфории – прижавшись лбом к его плечу, Роэл растворилась в четком ритме качанья и сделала бы в тот момент что угодно, лишь бы он не прерывал своих толчков бедрами и входил в нее глубже – на максимально возможную глубину!

Из страшных ритмов обвала – в блаженные ритмы восхода, это движение длилось от неба и до неба, кусочек которого виднелся сквозь лилейные кроны.