Но Горр, как всегда, в своем репертуаре – вопросы, на которые ему отвечать неохота, он просто игнорирует.
Зато обращается ко мне, причем развернувшись так, что упирается коленями в мою ногу. А ко всем остальным он просто садится спиной.
– Что вчера делала? – спрашивает с полуулыбкой.
– Ничего такого, – лепечу в ответ и опять отчаянно краснею, потому что чувствую, что за нами следит весь класс.
– А в школу почему не ходила?
– Ну я же говорила тебе. Мы с бабушкой по делам ездили.
Не рассказывать же ему про больницу.
– И как? Сделали свои дела?"
"Я киваю. Сердце внутри трепещет. Мне ужасно неловко, и я даже не знаю, отчего больше: от пристального, тяжелого внимания наших, или от самого Горра, оттого что он так близко, что говорит со мной таким мягким голосом, что смотрит неотрывно. Да еще как смотрит! Будто своим взглядом блуждает по коже, касается, гладит, оставляя ожоги…
После уроков мы опять идем вместе. И я уже не спрашиваю, что ему от меня нужно. А если совсем честно, то даже рада, что Горр меня провожает.
Но только потому, что при нём наши меня не трогают.
– А я вчера с матерью встречался, – вдруг говорит он ни с того ни с сего.
Я останавливаюсь от неожиданности, даже забываю про свое смущение.
– Да ты что! – восклицаю невольно. – И как? Поговорили?
– Ну, конечно. Не молча же сидели, – с усмешкой отвечает он. – Поговорили.
– Ты рад?
– А чему тут радоваться? – приподнимает он бровь.
– Ну как? Мама же… вы пообщались… – бормочу я растерянно.
– Да уж, мама… – вздыхает он.
– Нет, ну наверное, ты права, хорошо, что поговорили. Но она, конечно…
Он замолкает, не договаривая. А я не могу догадаться, что он имеет в виду, а расспросить стыжусь. И так он позавчера назвал меня любопытной.
– Она больна. Онкология. Говорит, что умирает, – вдруг произносит он.
– Боже… – вырывается у меня. – Герман, мне так жаль… И что, нельзя ничего сделать?
– Вроде как можно прооперироваться. Там цена вопроса – всего двести штук.
– А, так ей нужны деньги на операцию?
– Ну, естественно.
Для этого она и приходила.
– Почему ты так думаешь? – меня царапает его цинизм. Тем более по отношению к умирающей маме.
– Потому что она раз за разом твердила, что пришла повидаться пока не поздно. А потом выложила справку.
– И что с того? Что в этом такого?
Качнув головой, он говорит с усмешкой:
– Все-таки наивная ты, Третьякова. Ничему тебя жизнь не учит.
– А, может, это ты видишь в людях только дурное?
Он косится на меня и снова лишь усмехается.
