Отвечает не сразу:
– Так ещё Макиавелли сказал, что люди всегда дурны… пока их не принудит к добру необходимость. Правда, я считаю, что чаще случается наоборот. Что большинство творят зло по необходимости, а не потому, что им нравится портить другим жизнь. Хотя и такие тоже встречаются. А мать… она будто заранее эту справку подготовила. Впрочем, за это ее трудно судить. Кому хочется умирать? Стремно только то, что она выдает все это за внезапно проснувшиеся материнские чувства.
– Ну почему ты так говоришь? Может, ей и не хочется умирать.
Может, она действительно надеется в душе, что ты сможешь ей помочь. Но одно другого не исключает. Ты же ее сын, почему она не может питать к тебе чувств? И знаешь, когда человек умирает, он как раз испытывает тягу сделать все правильно напоследок. Ошибки исправить, покаяться…
Герман пожимает плечами. С равнодушным видом говорит:
– Может, и так. Не знаю. Мне, в общем-то, все равно.
– И то, что она умирает – тоже все равно? – шепчу я, глядя на него.
Он ловит мой взгляд и снисходительно улыбается.
– Нет, Третьякова, не все равно, не переживай.
– А ты можешь ей помочь?
– Дать денег на лечение?
– Ну да!
– Не знаю. У меня на карте столько нет.
– А у папы попросить разве нельзя?
– Можно, но он не даст. Мать его боится, и наверное, у нее есть на то причины.
– Но не в такой же ситуации!
Он опять замолкает.
– И что, ты просто будешь с этим жить? Ты прости меня, что я вот так вмешиваюсь. Я понимаю, что не должна. Но если ты ей не поможешь, и никто ей не поможет, она умрет, и это будет давить на тебя всю жизнь.
Чувство вины перед умершим – оно самое тяжелое. Потому что искупить его невозможно. Если не ради нее, то ради себя сделай что-нибудь… Уговори папу или… ну, не знаю… придумай что-нибудь. Даже если это ей не поможет, уж прости, то ты будешь знать, что сделал всё от себя зависящее…
Он смотрит на меня пристально, будто видит насквозь, и молчит.
– Ну а иначе… – смущенно и тихо добавляю я. – Ты сам себя не простишь потом…
Наконец Горр отводит взгляд и криво улыбается:
– Ладно, посмотрим…
34.
Герман
Сегодня мы с Василием слегка припозднились, и я зашел в класс со звонком. По привычке направился к своему прежнему месту, но на полпути развернулся к Третьяковой. И заметил, что она в первый миг, как только я появился, скромно улыбнулась, затем тут же приуныла, а потом, когда уселся к ней, снова улыбнулась, едва-едва, но в глазах – радость.
– Доброе утро, – шепчу ей, присаживаясь рядом.
