Я задерживаю дыхание, потом поднимаю воротник водолазки, но даже через шерстяную ткань просачивается эта вонь."
"В записке отца написано: квартира № 2. Звоню и, наверное, хочу, чтобы мне никто не открыл. Однако стою жду, звоню еще раз и еще. Пока не раздаются шаркающие шаги. Щелкает замок, дверь отворяется. Какой-то мужик под полтинник окидывает меня стеклянным взглядом. Не спрашивает, кто я, зачем явился, а просто кивает куда-то вглубь, типа, велкам. И уходит, оставляя дверь распахнутой.
Несколько секунд я стою на месте, пытаясь побороть прилив брезгливости.
Как будто зайти мне придется в чумную палату. В конце концов превозмогаю себя и переступаю порог. Иду до упора, на свет, по темному захламленному коридору, что-то хрустит под ногами, обо что-то ударяюсь, что-то роняю. Но свет в конце – это, оказывается, кухня. И лучше б мне ее не видеть.
Возвращаюсь обратно, вглядываясь по сторонам. Глаза уже привыкли к темноте, и я различаю очертания дверей. Их три. Толкаю одну наобум и – бинго. Нахожу мать. Она сидит на диване полураздетая, босая, лохматая.
И пытается растолкать какого-то мужика, который спит на этом же диване. Мать оборачивается на звук, видит меня. Сморгнув, трясет головой. Потом поднимается и делает пару нетвердых шагов в мою сторону. Взгляд ее мутный, без проблеска интеллекта, но меня каким-то чудом она все же узнает.
– Ты… Герман, ты, что ли? Санек, вставай, с сыном моим познакомлю…
Держится она сейчас совсем не так, как возле школы. Впрочем, там она была трезвой, а тут или пьяная, или еще под чем… в этом я не особо разбираюсь.
Она выдергивает из кучи хламья грязный халат и пытается накинуть на себя, но никак не может попасть в рукав. В конце концов бросает его на пол.
– Что стоишь, Герман? Проходи. Посмотри, как мать твоя живет. Впроголодь. Не то что вы там… в хоромах, да с прислугой. Что, не нравится? А вот так простые люди живут, вам-то, буржуям, не понять. Чего не проходишь-то? Брезгуешь? Боишься свой дорогой костюмчик замарать?
Мужик на диване ворочается, приподнимает осоловелую физиономию и тут же бессильно роняет обратно.
– Санек, вставай, говорю. На сына моего хоть посмотри.
Но мужик больше ни на что не реагирует.
– Так понимаю, это твое лечение? – киваю на загаженный стол. На нем какие-то банки, бутылки, окурки прямо в тарелках, таких же грязных, как всё вокруг.
Она берет один бычок и, щелкая зажигалкой, прикуривает. Ухмыляясь, говорит:
– Что, сынок, денег стало жалко? Да для вас это копейки, не жмоться.
