Вот адрес, – Он берет ручку, рывком выдирает из блокнота лист, что-то записывает, затем протягивает мне листок. Но я не двигаюсь. Неотрывно смотрю на отца, будто не в состоянии не то что пошевелиться, но даже взгляд отвести. – Тебе же эта дрянь что-то жалостливое там напела. Ты ведь отцу у нас, оказывается, на слово не веришь. Так вот возьми завтра и съезди с Василием, лучше с утра, чтоб уж наверняка застать.
***
Ехать я никуда не хотел. Однако – сам не знаю, почему – после завтрака прошу Василия отвезти меня по адресу, который дал отец.
Будто отцовского рассказа мне было мало. Впрочем, почему не знаю? Уж лучше добить окончательно, чем агонизировать и цепляться за мысль: а вдруг все не так?
Долго тупил над адресом, никак не мог сообразить, где это. Хорошо, что Василий знает город и его округу, потому что мать забралась к черту на рога. В самое захолустье. Практически деревня в городской черте.
Василий поначалу о чем-то треплется, думая, наверное, что раз вчера с ним общались по-дружески, то так теперь будет всегда.
Но я угрюмо молчу и на его болтовню отвечать просто нет сил. Смотрю на себя в зеркало заднего вида – такой физиономией только детей пугать. Глаза после бессонной ночи воспаленные, но выражение лица как у ассасина.
Василий, поймав мой взгляд, сразу замолкает и больше уже не заговаривает почти до самого конца пути. Да и там только роняет:
– Вроде здесь.
Я молчу. Какое-то время сижу в машине, словно, чтобы выйти, нужно морально настроиться.
На самом деле – нет. Мне просто противно. Потому что я примерно знаю, что увижу. Да и пейзаж вокруг не оставляет иллюзий. В марте почти везде слякоть, но в этом медвежьем углу – настоящая клоака. Грязь по колено, вонь, мусорная свалка прямо здесь же, среди домов. Да и сами дома – деревянные почерневшие коробки.
Возле дороги собака выгрызает какую-то заскорузлую кость. Я все-таки выхожу под ее вялый лай. Иду к дому, такой же страшной деревяшке в два этажа, от которой за километр несет затхлостью и нищетой.
До отвращения не хочется заходить в темное вонючее нутро этой хибары. Аж тошнота накатывает. Прикасаться к ручке двери тоже противно, она зачем-то обмотана грязной тряпкой. И я берусь за нее через рукав куртки.
– Герман Александрович, – окликает меня Василий из машины. – Может, мне с вами пойти?
Я, не отвечая, захожу один в эту нору, и в нос бьет омерзительный запах мочи, перегара, плесени и чего-то химозного.
