Я чувствую его руку у себя на пояснице, и она даже сквозь одежду кажется очень горячей, прямо раскаленной. Сама я при этом дрожу, как от озноба. Да меня вообще колотит.
– Ты так дрожишь, – замечает Герман. – Замерзла?
Сглотнув, киваю. Но на самом деле это волнение и страх. У меня даже ноги деревенеют. Я не боюсь Германа, абсолютно. Но я боюсь того, что может произойти. Как это глупо, наверное…
– А где я спать буду? – спрашиваю его. Во рту вмиг пересыхает, и голос звучит глухо.
Герман указывает на дверь той комнаты, где я днем любовалась озером.
И легонько подталкивает меня к ней.
– А ты где? – выдыхаю чуть слышно.
– Здесь же, – отвечает мне в затылок, и спину тотчас осыпает мурашками.
– Но… Герман… я… – от волнения я чуть ли не заикаюсь.
Мы входим в комнату. Он зажигает свет, разворачивает к себе, берет за плечи и заглядывает в лицо.
– Лен, ты чего? Ты что, думаешь, я на тебя сейчас тут накинусь? – говорит Герман с неподдельным удивлением.
– Нет, – качаю головой растерянно. – Просто я…
Я беспомощно замолкаю.
Я даже не знаю, как сформулировать толком свою мысль, свои глупые страхи.
– Лен, ты окоченеешь ночью тут одна. Видишь, уже сейчас холодно. Под утро вообще дубак будет. Дом-то летний. Ну и в отцовской комнате неохота, там... Короче, нам придется потесниться. Приставать не буду, обещаю. Если только самую малость… – смеется он и тут же добавляет серьезно: – Лен, я могу быть кем угодно, но тебе уж точно никогда ничего плохого не сделаю…
52. Лена
Мягко сжимая мои плечи, Герман продолжает меня успокаивать:
– Я не сделаю ничего из того, что ты не захочешь.
– Я знаю, – тихо произношу я, а сама никак не могу совладать с волнением. Сердце стучит гулко, громко. Внутренняя дрожь не утихает, даже наоборот – становится сильнее.
Герман медленно опускает руки, скользя по моим предплечьям.
– Ложись тогда, – с улыбкой говорит он. – Можешь прямо в одежде, если сильно стесняешься. А я сейчас приду. Принесу еще пару пледов.
Он выходит из комнаты. Конечно, я сильно стесняюсь! Но, поколебавшись, я все-таки снимаю джинсы и толстовку.
Но рубашку оставляю. Она достаточно длинная и теплая, байковая. Хорошо, что бабушка уговорила меня ее надеть. Затем ныряю под одеяло.
Постель ледяная. И я уже не просто дрожу, а отстукиваю зубами дробь. Спустя минуту возвращается Герман с шерстяным покрывалом. Накидывает поверх одеяла, потом начинает раздеваться. Медленно так, расстёгивает на черной джинсовой рубашке пуговицу за пуговицей, при этом неотрывно глядя на меня.
