Смотрит на меня, а у самого глаза смеются.
– Попалась, – говорит в шутку. И я подмечаю, что у него-то как раз все хорошо с дыханием. И еще крепче сжимаю губы.
– Доброе утро, Лена.
Не дожидаясь ответа, он наклоняется, целует меня в кончик носа, потом в скулу, в уголок рта. Затем покрывает легкими поцелуями все лицо. И я, конечно, млею от удовольствия. Молчу, но улыбаюсь.
Герман скатывается с меня на бок и, подперев голову рукой, разглядывает меня так же, как я его разглядывала пять минут назад.
– Как спалось?
Натянув одеяло к носу, отвечаю:
– Хорошо.
Наверное, он разгадал мою уловку, потому что затем говорит:
– От тебя так сладко пахнет. Молочком. Как от младенца.
– Скажешь тоже, – смущаюсь я.
– Дурею просто от твоего запаха…
Герман снова наклоняется и целует, теперь уже в губы. Сначала нежно, затем все настойчивее, нетерпеливее, жарче. Я тоже распаляюсь вместе с ним, быстро забыв смущение. Чувствую, как его пальцы хаотично перебирают мои волосы, слышу его сбившееся дыхание, ощущаю, как сильно и часто колотится его сердце.
Или мое?
Прерывает поцелуй он так внезапно и резко, что я ничего не успеваю понять. Просто вдруг с рваным вздохом откидывается на спину. Я распахиваю глаза и недоуменно смотрю на него.
А он лежит рядом, словно окаменев. Закинул на лицо согнутую в локте руку, прикрыв ею глаза, и губы сжал так, что желваки напряглись. Только грудь его вздымается тяжело и дыхание прерывистое и шумное. Но вскоре и оно выравнивается.
Он меня бережет, догадываюсь я. И это меня почему-то так трогает, что я чуть не плачу.
– Ты такой хороший, – в избытке чувств шепчу я. Громче сказать не получается – горло перехватило. Я вообще в последнее время стала очень сентиментальной. Чуть что – сразу в слезы.
Он убирает с лица руку. Скосив взгляд, смотрит на меня очень серьезно.
– Да какой там хороший, – произносит с тяжелым вздохом.
– Ты – самый лучший, Герман, – настаиваю я. – Ты столько делаешь для меня...
– Да уж… Знаешь, почему эта дура Соня Шумилова с тобой поссорилась? Потому что я… – он замолкает, закусив нижнюю губу.
Я вижу, что ему трудно признаться. И, наверное, даже не хочу знать то, что он собирается сказать. Не хочу, чтобы что-то омрачило это чудесное утро. Или даже разрушило. Но молчу. И, поколебавшись, он продолжает:
– В общем, – не глядя на меня, глухо произносит Герман, – это из-за меня вы с ней поссорились. В смысле, я к этому руку приложил, хоть изначально и не собирался. Ямпольский тогда типа подкатывал к Шумиловой.
