Чтобы вас рассорить. Его подослали наши, зная, что Шумилова в него влюблена. Он там плел ей какую-то пургу. А она сидела, как дура, развесив уши. Но, когда он попросил ее прекратить с тобой общаться, она отказалась. Залепетала, что она так поступить с тобой не может. Ямпольский психанул, мол, она – тупая, даже не въезжает ни во что, в смысле, не понимает, что от нее хотят. А я…
Герман снова замолкает на несколько секунд. Собирается с мыслями, а затем на одном дыхании произносит:
– А я сказал ему, что он сам тупой.
Если ему так надо было вас рассорить, то стоило подкатывать к тебе. И тогда бы даже просить Шумилову ни о чем не пришлось. Вот он и стал к тебе лезть, ну и с три короба нагородил про тебя Шумиловой.
Герман тяжело выдыхает. Поворачивается ко мне и смотрит мрачно, даже обреченно, будто ждет от меня самого плохого. А я вспоминаю, как кричала на меня Сонька. Как обзывала предательницей. Как легко она всему поверила и как запросто растоптала нашу дружбу.
– Зачем ты это сделал? – выдавливаю из себя.
В груди как будто образовался огромный ледяной ком.
Взгляд его становится еще более виноватым.
– Это были эмоции.
– Какие эмоции? О чем ты? – не понимаю я.
Он молчит, терзает нижнюю губу. Потом вдруг поворачивается ко мне всем корпусом, порывисто придвигается.
– Лен, я этого правда не хотел. На Шумилову мне вообще плевать было. Ляпнул так со зла. Ты даже не представляешь, как сильно я об этом пожалел. И сейчас жалею. Прости меня…
– Со зла? – переспрашиваю я. – Ты на меня злился? За что?
Герман смотрит на меня так, будто ему стыдно.
И отвечать ему явно не хочется. Тем не менее отвечает:
– Думаю, что я тебя ревновал.
– К кому? – изумляюсь я.
– К кому, – хмыкнув, повторяет он. – К Чернышову. Ты же с ним так носилась… ах, Петя, мой Петя… Ну а в тот день наши вообще сказали, что видели, как вы накануне с ним целовались возле школы. А Черный это подтвердил.
– Но этого не было!
– Да понятно. Но тогда эмоции взяли верх. Хотя это не оправдание.
– Но мы же тогда с тобой не… да мы даже не общались!
– Ну и что.
Мне ты нравилась. Я ревновал и злился. Теперь я бы так с тобой ни за что не поступил. Да и тогда тоже почти сразу же пожалел. Я потом сказал Шумиловой, что всё это гон. Думал, что вы помиритесь… Прости меня, Лена."
"Не знаю, как бы я поступила в другой раз, при других обстоятельствах. Может, и позволила бы, как говорит Герман, эмоциям взять верх. Да, скорее всего обиделась бы, обвиняла бы его во всех грехах.
