Ну пойми же! Петькина мама всучила мне этот злосчастный пакет, потому что ее вызвали на работу. А я не могла отказать… ну, ведь это обычная помощь, не более… Не надо из этого делать трагедию.
– Как скажешь, – пожимает он плечами равнодушно.
Герман как будто отдаляется с каждой минутой еще больше, хотя куда уж. Он словно возвел вокруг себя глухую, непроницаемую стену, сквозь которую я пытаюсь пробиться, но без толку.
– Ты сейчас как… робот, – выдыхаю я с горестным полустоном. – Ты не хочешь меня услышать, не хочешь понять, а ведь обещал, что постараешься…
– Почему же? Я тебя услышал и понял.
– Но почему ты тогда со мной вот так…? – я не могу подобрать нужного слова, но он и сам догадывается. Потому что на миг проступают в нем хоть какие-то эмоции. Как внезапная вспышка.
– Да потому, Лена, что я все-таки не робот. И все прекрасно понимаю. Чернышов тебе друг, брат, бедный родственник, кто там еще… Он в беде, и твоя самаритянская душа этого вынести не может. А я, как последняя сволочь, заставляю тебя разрываться между мной и твоими высокими принципами.
Потому что от твоего брата Пети меня воротит, а когда он тебя трогает, когда за ручку держит, когда… – Герман замолкает, не договорив, и заканчивает уже спокойнее: – так и вовсе перекрывает. И преодолеть это я не могу. Не могу и всё тут. Я мучаю тебя и мучаю себя. А дальше будет только хуже.
– Почему?
– Да потому что либо я себя буду ломать, либо тебя. Но и то, и другое не вариант.
– Я больше к нему не пойду. Честное слово.
– Слышали уже, – с усмешкой отвечает Герман.
– Да я без упреков. Я понял – мама попросила. Только потом еще что-нибудь случится, и ты помчишься по первому зову. Уж такой ты человек, Лена, безотказный.
– И что теперь? – помертвевшим голосом произношу я, а внутри все леденеет. – Ты хочешь расстаться со мной, да?
Целую вечность он молчит. И для меня это молчание хуже пытки. Потом, вздохнув, говорит:
– Лена, ты очень хорошая. Слишком хорошая для меня. Ты уж прости, что я оказался не такой понимающий и всепрощающий…
– Ты хочешь со мной расстаться? – перебиваю я его, нетерпеливо повторяя свой вопрос, а сама чуть не плачу.
И в голове неистово бьется одна-единственная мысль: «Пожалуйста, не бросай меня!»
– Нет, не хочу, – как-то устало произносит он. – Но и так, как сейчас… я так не могу. Давай возьмем ненадолго паузу. Обдумаем всё. Посмотрим…
Ну вот и всё. Даже я знаю, что «пауза» – это конец. Просто Герман, как мог, смягчил горькую правду, но сути это не меняет.
