– Так они же, вроде как, расстались?
– Угу, вроде как… Как же я ее ненавижу! Как она меня бесит! Она мне как кость в горле. Прямо смотреть не могу на ее тупую рожу, так бы и… Э-э… стой, – Михайловская осекается, потом спрашивает чуть тише: – Это что, она там, что ли? Третьякова?
– Где? Ой, точно! Вот сучка, подслушивает стоит."
"– Эй, Третьякова, ты чего тут забыла?
Я никак не реагирую, даже не оборачиваюсь, словно их вообще здесь нет. Продолжаю искать бутылек с таблетками. И наконец он попадается мне в руки.
– Тебя спрашивают, эй! – истерично выкрикивает Михайловская. – Какого хрена ты тут встала и уши греешь, овца?
Я молча отвинчиваю крышку и бровью не веду – пусть себе хоть заорется. И вдруг чувствую, как кто-то резко хватает меня за руку и больно дергает. Бутылек выскальзывает и падает, а таблетки рассыпаются по полу.
– Наша святоша решила закинуться колесами? – с каким-то диковатым смехом говорит Михайловская, а затем, гримасничая, елейный голосом добавляет: – Ой, а таблеточки-то рассыпались… как не повезло-то!
– Пусть с пола теперь их жрет.
– Вы совсем уже?! – негодуя, выкрикиваю я. – Это от сердца!
– Это от сердца! – кривляясь, со смехом передразнивает меня Михайловская. И тут ж шипит в лицо: – Как же я тебя ненавижу! Ты – тупая корова. Что уставилась?
Я приседаю, хочу поднять бутылек в надежде, что там хоть что-то осталось, но Патрушева отпинывает его подальше, попадая еще и мне по пальцам.
– Сволочи! – вырывается у меня от отчаяния. Пытаюсь вскочить на ноги, но Патрушева не дает.
Схватив за волосы, давит вниз.
– Чего ты там вякнула? – возмущенно переспрашивает Патрушева. – Щас покажу тебе сволочей!
– Отпусти! – Я пытаюсь вырваться, но она еще сильнее сжимает кулак, стягивая волосы до боли.
Дверь уборной распахивается, кто-то входит, но я даже не вижу, кто. Кричу:
– Помогите!
– Что надо? – рявкает Михайловская. – Пошла отсюда! Потерпишь. Эй, Шумилова! Стой! Только попробуй кому-нибудь вякнуть.
Значит, это Соня…
Я отчаянно машу руками, царапаю, но Патрушева теперь и на плечи давит коленями, всем своим весом, стараясь пригнуть меня еще ниже.
Лицом к самому полу. К туфлям Михайловской, которая стоит прямо передо мной.
Надо мной.
– Жри с пола свои таблетки! Ну! Давай!
– Убери руки! Отпусти меня! – задыхаясь, кричу я. И, обезумев от ужаса, одной рукой упираюсь в пол, а второй – цепляюсь за платье Михайловской. Струящийся шелк тут же с треском рвется.
– А-а! – вопит, отскакивая от меня, Михайловская.
