– Эта сука мне платье порвала! Ты, уродка, ты хоть знаешь, сколько оно стоит?! Почку свою продашь, поняла? Чтоб расплатиться! Блин, как я теперь выйду? Сука! Тебе конец!
Патрушева меня отпускает. Шатаясь, я встаю, но почти сразу Михайловская бросается ко мне как разъяренная кошка. Толкает к стене и тоже хватается за мое платье. Рывками дергает вниз, но оно не поддается. Я хочу ее оттолкнуть, поднимаю руки и тут же обессиленно роняю. Хочу кричать, но ни звука больше не могу вымолвить. Спазм в горле такой сильный, что не могу дышать.
Перед глазами стремительно темнеет. Вопли Михайловской становятся далекими и какими-то нереальными. А я сама словно падаю в яму беспросветную, бездонную.
На краю ускользающего сознания чувствую, как кто-то подхватывает меня на руки и быстро уносит. Куда-то бежит.
Слышу издалека крики, гул, шум, а потом всё стихает… На какую-то секунду меня выдергивает из небытия голос Германа. Он звучит так близко, что мне мерещится, будто всё это не по-настоящему. Что он просто в моей голове.
Но нет, это действительно Герман. Я ощущаю его крепкие руки, его запах, его тепло. И его страх...
– Лена! Ты меня слышишь? Лена! Леночка!
– Да, – шепчу ему я.
Но он почему-то меня не слышит и кричит с еще большим отчаянием:
– Лена! Ленка! Только держись! Не смей умирать! Слышишь? Я же люблю тебя!
65. Лена
Бабушка прорывается ко мне с боем. Уже очень поздно, за окном – почти стемнело. Медсестра не хотела ее пускать. Только когда бабушка обессиленно опустилась на кушетку в коридоре и заплакала, разрешила быстренько зайти в мою палату и сразу обратно.
Она сидит на краю кровати и беззвучно плачет. Хочу сказать ей, что всё уже хорошо, но спросонья голова тяжелая, а в горле пересохло и собственный язык кажется каким-то инородным и неповоротливым. Хочу обнять ее, но капельница мешает. Поэтому я лишь легонько глажу бабушку свободной рукой.
Она ловит мою руку, подносит к лицу, прижимается к ней губами.
– Доченька моя… птиченька… ручка такая худенькая… маленькая…
– Не плачь, – шепчу я еле слышно, с трудом разлепляя сухие губы.
– А кто плачет? Никто не плачет, – качает она головой и пытается выдавить улыбку, а у самой глаза слезятся.
Бабушка отворачивается, чтобы незаметно смахнуть слезы. Но не справляется с собой. Слышу, как у нее вырывается судорожный всхлип и перерастает в сдавленные рыдания. Бабушка зажимает рот рукой, но спина ее трясется. А мне это просто разрывает сердце.
– Не плачь, не надо… – сипло прошу я.
