А потом тебе захочется ее забрать туда…
– Даже если и так, тебе-то что с того? Я же буду в Канаде, буду учиться, работать на тебя, ты же этого хотел.
– А еще я хотел, чтобы ты не связывал себя с неподходящей девицей.
– Да с чего ты взял, что она неподходящая?
– Я сейчас не буду говорить о ее семье, о их социальном положении, о прочих очевидных вещах. Достаточно одного: она – больная. Она даже родить не сможет. О чем тут вообще говорить? В любом случае – таково мое условие. Или так, или никак.
– Я не смогу…
– Сможешь, ведь ты же знаешь, что от этого зависит.
– Ей же нельзя расстраиваться…
– Ничего. Переживет, не она первая, не она последняя. Бросишь ее – и она в самое ближайшее время отправится в Бергамо. Я уже предварительно договорился. Нет – я умываю руки. Так что решай сейчас, Герман. Выбор за тобой.
Отец впивается в меня цепким взглядом. Ждет, что отвечу. А что я могу ответить, когда на самом деле нет никакого выбора?
– Хорошо, – сглотнув ком, соглашаюсь я.
68. Герман
Как ни странно, отец оказался прав.
Я действительно смог. Смог порвать с ней. Как требовал отец – окончательно и бесповоротно. Смог ударить словами, глядя в её глаза, любимые и любящие. Смог ранить мою маленькую Лену, оттолкнуть навсегда, почти не дрогнув. Чтобы больше не ждала и не надеялась. Чтобы презирала и ненавидела. Чтобы жила дальше свободной. Чтобы просто жила…
Только как с этим буду жить я сам – пока не знаю.
Я возвращаюсь из больницы как зомби. Перед глазами так и стоит ее лицо, в котором застыли неверие и боль.
А в голове продолжает звучать ее голос: «… я тоже тебя люблю. Если нужно – уезжай. Я буду ждать. И дождусь!».
Еще вчера я за эти ее слова что бы только ни отдал. А сегодня они лишь рвут душу в лохмотья.
Если бы можно было стереть все воспоминания, вытравить все чувства – я бы без раздумий это сделал. Чтобы больше внутри ничего не болело, не жгло, не корчилось в муках. Хотя… кому я вру? Черта с два я бы согласился хоть что-то забыть.
У меня вообще ощущение такое, что по-настоящему я жил только эти полгода.
А до этого – просто существовал по накатанной. И пусть сейчас адски хочется сдохнуть, но как я был с ней счастлив… Как никогда не был прежде и уже наверняка не буду.
– Домой? – спрашивает Василий, глядя на меня с неловкой жалостью.
Видать, мина у меня говорящая. Спасибо хоть снова не раскис, как накануне. До сих пор перед ним стыдно. Но тогда хотя бы стемнело уже, а сейчас был бы вообще позор. Позорище.
