Подперев рукой подбородок, следила за ним и его действиями. В конце концов, пусть поест. Сытый Саша, добрый Саша.
— Ты ешь, Оксан. Ешь. — он поставил передо мной тарелку.
— Спасибо, Саш. Мне нельзя жаренное. И солёное тоже нельзя. А чай попью. С молоком.
— Нельзя…, — он не поднимая глаз, суетливо принялся переставлять тарелки и чашки. — Да, да… наверно. — он замер, напротив меня, все так же не поднимая глаз. — Я… не знал, Оксан. Мне Олег сказал.
— Ну как бы ты узнал..., — я хмыкнула. — Ты же бежал к счастливой жизни.
— Прости. — он поморщился и наконец-то поднял на меня глаза.
Я хмыкнула… Саша взял себя в руки. Теперь можно строить диалог.
— За что? — я чуть склонив голову смотрела на мужа. Почти бывшего. Но такого родного. За двадцать лет то. Почти родственник.
— За все, Оксан. Мне так стыдно! Я же не знал, что ты болела. А получается, что сбежал. Тебя бросил.
Я взяла чашку в руки с делала большой глоток чая.
— Бросил, — согласно кивнула я.
— Я не знал, Оксан! Если бы знал!
Я снова хмыкнула и отставив чашку обняла себя.
Мне было не больно. Отболело, слава богу. От его слов мне было холодно. Очень холодно.
— Что бы ты сделал, Саш?
— Что? — он замер.
— Да, что?
Он растерянно смотрел на меня и молчал.
— Что бы ты сделал, Саш? — повторила я свой вопрос.
— Я бы не ушёл. — наконец выдохнул он.
— Не ушёл? — я снова вскинула брови.
— Нет! Оксан… — он замотал головой. — Я не то сказал. Совсем не то!
Сашка взъерошил свои волосы и с мольбой посмотрел на меня. Наконец он выдохнул и выпалил с отчаянием.
— Я не знал, что за двадцать лет можно так прорасти в друг друга. Настолько, что не возможно вырвать все это из сердца и памяти. Я скучал! Отчаянно скучал по нам, по нашей жизни, по нашим вечерам...
Сашка обхватил голову руками и прошептал отчаянно — Я дурак, Оксан! Такой дурак…
Я молчала, смотря на него. А что говорить? Ну дурак, ну да. Сам признал. Только мне то что с этого?
— Я хочу, чтобы ты простила меня! — он с отчаянием посмотрел на меня. — Оксан! Я все осознал. Понял, что лучше тебя нет никого.
Прости.
— Простить? — я усмехнулась. — Ты хочешь чтобы я простила тебя? Но я не хочу, Саш. Не хочу прощать. Не хочу видеть тебя в своей квартире. Ты ушёл. Сломал меня и бросил умирать, а сейчас приходишь, вскрываешь мои замки, хозяйничаешь на моей кухне и хочешь чтобы я простила тебя? Ты осознал? Что? Что я лучше? Я же урюк! Сухой и сморщенный. Где твоя сладкая булочка? — я снова усмехнулась.
— Не надо, Оксан…, — он поморщился. — Ну, Оксан.
