И вот сейчас, став взрослой, я задаю себе вопрос: не было ли и у моей матери тяжелой послеродовой депрессии, которую не смогли диагностировать? Может быть, дело было именно в этом? Я хотела бы обсудить это с ней, но, к сожалению, уже поздно. Наши встречи во взрослом возрасте были слишком отрывочны. Она в конце концов оставила моего папу и переехала в Европу вместе с сильно пьющим адвокатом по имени Гордон. Я изредка посещала их во время каникул. У них была небольшая вилла с бассейном в Испании.
Но, несмотря на солнце и возможность плавать сколько угодно, я чувствовала себя очень одиноко, и эти визиты были мне неприятны.
Бо́льшую часть времени мать и Гордон где-то отсутствовали, предоставив меня самой себе. А находясь дома, они наслаждались долгими ланчами с обильными возлияниями и бесконечными сиестами, которые неторопливо переходили в ночь. Я не говорила по-испански, а попытки познакомить меня с другими детьми были очень редкими. В конце концов я предпочла проводить каникулы со своим отцом.
Он обычно приглашал на помощь бабушку, и именно в эти годы начался мой роман с Девоном.
На шесть недель летних каникул мы обычно арендовали небольшой коттедж на южном побережье Девона и все дни проводили на местных пляжах. Климат было не сравнить с испанским, ни о каком частном бассейне и речи не было. Но на пляже всегда была куча детей; с ними можно было играть в крикет и строить громадные песчаные замки, рвы которых мы пытались наполнить, выстроившись в цепочку и передавая ведра с водой из рук в руки.
Моя бабушка готовила сэндвичи с салатом и яйцами и домашний лимонад в громадной фляге-термосе, а папа появлялся на крикетных матчах – чрезвычайно серьезный, в шляпе с обвисшими полями.
* * *И вот теперь я сидела на полу в ванной, вспоминая все это и в отчаянии пытаясь прийти в себя, – голова всё еще кружилась. Смотрела на коврик на полу кремового цвета. На нем были нарисованы пики, напоминавшие канаты; на некоторых пиках виднелись оранжевые, похожие на ржавчину разводы, от которых я никак не могла избавиться.
Его давно пора было выбросить.
«Почему я все еще мою его и кладу на место?»
Я подняла руку и дотронулась до кожи на шее, прежде чем попытаться встать, и очень быстро поняла, что еще не готова: ноги были слабыми, а голова – как одуревшая. Я не могла вспомнить, что же здесь произошло. Я что, опять отключилась? Правда? Но потом, посмотрев по сторонам, как в замедленном кино, вдруг озадачилась новой мыслью.
