И за какие-то две недели Курган проявил себя во всей красе, продемонстрировал талант разводить людей на откровенность и толкать на роковые шаги.
Так, он вычислил еврея, притворявшегося Иваном Сидоренко. Потом нашел еще одного комиссара. И уже почти подбил группу заключенных на побег.
Гестаповец Фишер не мог на него нарадоваться. При этом сулил златые горы, но ограничивался куревом, шоколадом и чашкой хорошего кофе. А Курган уже задумывался, не слишком ли лихой он взял разбег. Его начинают ценить, как провокатора, а хорошими кадрами не разбрасываются.
И что, теперь до конца жизни слоняться по лагерям за шоколад и буханку черного хлеба?
Тогда он решил исполнить головокружительный кульбит. Чувствовал, что к нему присматриваются. В лагере есть подпольная организация, он знал о ней и начинал прощупывать подходы.
И дал возможность заподозрить себя в работе на немцев. Да не только дал повод, но и позаботился о том, чтобы информация дошла до его кураторов. Мол, агент засвечен. Пора его менять.
Исполнил он это филигранно. Вот только немало здоровья ему стоило ожидание того, кто решится первым: подпольщики удавят его или гестапо вытащит зарекомендовавшего себя агента. Был вариант, что немцы вообще не захотят его вытаскивать — мол, сдох Максим, и хрен с ним. Или будут ловить на него, как на живца — посмотрят, кто именно его пришьет, а потом потянут цепочку. Так что часы неопределенности дались Кургану нелегко.
У него вырвался вздох облегчения, когда за ним пришли конвоиры и погнали его пинками в хозяйственную часть лагеря.
Там, в отдельном помещении, ждали своей участи трое таких же страдальцев. Похоже, тоже засвеченные провокаторы. Большинство из них рано или поздно сгорали. Одним везло — их спасали немцы. Другие погибали.
— За что здесь, мил человек? — спросил похожий на барана кучерявый мужичонка с гнилыми зубами.
— За дело, — ответил коротко Курган.
И больше ни в какие разговоры ни с кем не вступал. Откушал вполне приличный ужин — каждому дали кашу, чай и большой кусок хлеба.
Повалился на застеленный дерюгой топчан. И уставился в стену, размышляя, чем все кончится. Спишут его немцы, как использованный инструмент? Или пошлют в другой лагерь заниматься тем же самым? Он надеялся на то, что доказал свою преданность и способность выполнять куда более серьезные задачи. В чем немцам не откажешь, так это в рачительности использования ресурсов. Он теперь — их ресурс…
И не зря надеялся.
