Но тебя по счастливой случайности не было не то, что в трактире, но и в городе, и не один день, так что эти господа убрались несолоно хлебавши. Ситуация ужасно неприятная, поэтому я лично с Ханкином потом потолковал и замолвил за тебя словечко… — протянул Рингер и, цокнув, посетовал: — Ох и дорого ты мне обошелся, Брокк!
— Ты заплатил за меня? — спросил Лэндвик. — Сколько?
Рингер сказал, сколько, и ошарашенный повар повернулся к Симону.
— Ты-то что молчал?
— При тетушке и кузинах не хотел говорить, чтобы не расстраивать,— проблеял тот.
— При них понятно, а на улице-то что? Чего молчал, когда мы из дома вышли?
— Не дави на парня, — встрял Рингер, — все он правильно сделал: это со мной обсуждать надо, а не без меня.
— Да-а-а, наделали тут без меня делов… И почему так много заплатил? — подозревая обман, спросил Брокк.
— Ты же хочешь право готовить? Считай, это право у тебя есть – и Магистрат не придерется. Кухня «Перца» к твоим услугам.
— Я снова в гильдии? — не поверил Брокк.
— Нет, но ты можешь готовить здесь и не бояться ничего и никого.
Я все устроил.
Ум у Брокка хоть и не стремительный, но имеется. Поднявшись резко, так что стул болезненно скрипнул, повар спросил:
— Ты меня купил, что ли? В рабы заделать решил, чтобы с твоей кухни ни ногой?"
"— Бро-о-окк, — примирительно начал Рингер, но ему не дали договорить.
— Что Брокк? Я и так тебе обещание дал, что до осени не уйду! А ты решил меня сюда привязать навсегда, чтобы я никуда больше не мог уйти? И я тебе еще за это и заплатить должен?! — прогрохотал Лэндвик.
Симон поморщился.
Рингер остался невозмутим.
— Давай поговорим спокойно, — произнес он. — В гильдию тебя уже не примут – увы. Зато в «Перце» ты можешь себе на жизнь и хлеб с маслом заработать. Что, плохо тебе здесь? Я мало плачу? Нет вроде, не обижаю. Я за тебя взятку дал, и большую, и ты мне это должен вернуть, приятель. Сам выбирай, как: или годами отрабатывать будешь, или с продажи трактира отдай. Тем более что покупателя я уже нашел.
Горячий по натуре Брокк воспламенился тут же и, обложив управляющего бранью, порывисто вышел из его кабинета.
Симон же, тихо-тихо поднявшись, начал пятиться к двери.
— Чего струхнул? — усмехнулся Рингер. — Никуда твой дядька не денется, вернется как миленький.
— Вы его не знаете, у него характер, — сказал Симон.
— А у меня связи.
С этим невозможно было поспорить.
Еве стоило больших трудов успокоить отца: тот недолго, но яростно бушевал, пугая младшую дочь и жену, затихших на втором этаже.
