И Дорофей Наумович, по наводке того же шестого чувства, понял: никуда ему не деться. Его все равно найдут, достанут и хорошенько встряхнут. К тому же он, вечный мелкий работник, робел перед директивными нотками в голосе. Сказали идти – изволь исполнять приказ.
На ватных, гнущихся как попало ногах смотритель спустился вниз.
Столы и стулья, опрокинутые, с перепутанными ножками, валялись возле дуба, словно разоренный муравейник. А рядом стоял грузный человек с тростью, и возле его ног был большой белый зверь.
Вся эта картина походила на страшную мозаику, в которой было всего три элемента. Сами по себе части заставляли вздрогнуть, но не вызывали такого леденящего ужаса. Человек был довольно стар, но в нем чувствовалась какая-то первобытная, почти противоестественная сила. Его глаза (один был мутно-голубой, второй светло-карий) сверлили медленно, по живому; седые волосы немытыми сосульками спадали на плечи; квадратный подбородок с острой сизой щетиной постоянно двигался из стороны в сторону.
Дорофей Наумович схватился за ворот рубашки и пробормотал что-то невнятное, отдаленно похожее на «чем могу помочь».
– И это все? – спросил человек, и его подбородок затрясся, видимо, в беззвучном хохоте. – Да слухи раз в десять больше тебя. Я-то решил, что тут и вправду завелся достойный противник!
– П-п-п-простите? – выдавил из себя смотритель, даже сумев придать этому слову вопросительную интонацию.
– Ты что же, еще не догадался, кто я? Тот самый, кому ты пытаешься совать спички в колеса. Я Гролль, хозяин самого известного в округе трактира.
– Гролль? – быстро переспросил Дорофей Наумович, пока воздух вновь не покинул его горло. – Я… я думал, что это просто такое… слово…
Хозяин трактира, тяжело опираясь на трость, подошел к нему ближе. Раздалось уже знакомое тройное эхо: раз-два-три.
– Слово? Я Тодор Гролль, для простых посетителей – а их у меня, кстати, не так уж много – Федор Анварович Гроллев. Но не строй из себя святую невинность, ты прекрасно знаешь, кто я такой.
