Кайкен

Почерк, скорее, детский — мелкие круглые буквы. Так пишет человек, которому не пришлось особенно много учиться.

— Если в двух словах, что там?

— Если в двух словах, то вы оказались правы. На все сто процентов. Акушером был Гийар. Он родился на свет гермафродитом. В тринадцать лет перенес операцию — из него сделали мальчика. Потом принимал тестостерон. Природная злоба плюс повышенные дозы гормональных препаратов, и вот вам результат. Это он устраивал поджоги в родильных домах и…

— Я же вел следствие по Гийару.

 — Пассан жестом прервал его. — Так что знаю эту историю наизусть. Но что заставляет вас думать, что Акушером был именно он?

— Есть некоторые детали убийств, о которых не мог знать никто, кроме вас, меня и преступника.

Оливье просмотрел листки. Удовлетворения он не испытывал. Ему казалось, он держит в руках нечто вроде мирного договора. Вернее, пакта о перемирии — кратковременном и ненадежном. Перемирии, которое с неизбежностью будет нарушено, едва на горизонте появится новый психопат.

И тогда начнется новая серия немотивированных убийств.

— Последние страницы — это просто бред, — продолжал Кальвини. — Чистая галиматья. Какие-то оракулы, ссылки на античность. Там и про вас говорится…

— Он видел во мне самого страшного врага.

— Не только. Есть и кое-что еще, и вряд ли вам это понравится. По всей видимости, женской половиной своего естества он был… в вас влюблен.

Пассан предчувствовал нечто в этом роде и даже не удивился. Имея дело со злом, волей-неволей научишься с ним обращаться.

В каком-то смысле это даже делало его сильнее.

— Он что-нибудь говорит о Леви?

— Признается, что убил его, но подробностей не сообщает. Насколько можно понять, он отнесся к вмешательству Леви как к досадному недоразумению. Вам что-нибудь об этом известно?

Пассан рассказал историю с перчатками. Кальвини неторопливо отпил глоток кофе.

— Я обязательно все это проверю. Если вы правы, похоронить майора Леви с почестями нам вряд ли удастся.

Пассан продолжал листать досье, пытаясь сдержать дрожь.

Лицо опять начало гореть от боли. Обозлившись на себя за то, что заснул, он забыл утром принять обезболивающее. От двухдневной щетины зудела кожа, но он не мог позволить себе почесаться.

— В самом конце, — заговорил Кальвини, — Гийар пишет о том, что решил покончить с собой. Это снимает с вас всякие подозрения.

— А что, меня кто-то подозревал?

— Другие версии были?

— А как же. Например, что это вы толкнули его в костер.