Кайкен

Пассан пригляделся: из груди Аюми слева торчала рукоятка кайкена. Он сам не помнил, когда успел вонзить кинжал в противницу, — наверное, в тот миг, когда она заносила руку для удара. Он действовал чисто рефлекторно, не размышляя. Рухнув на колени, Пассан смотрел, как она, пошатнувшись, тоже падает. Кровь текла у нее изо рта и носа, смешиваясь со струями дождя. Она выронила меч и протянула руки к Пассану. Он подхватил ее. Эта женщина, подумалось ему, выносила его детей.

Он так и держал ее, не давая опуститься на землю, — с прямой спиной, закинутой головой, опирающуюся на пятки. В позе «сейдза».

В ее глазах зияла непроглядная тьма, смыть которую было не под силу никакому дождю. Но в то же самое время в лице под челкой Пассану почудилось что-то детское… Его охватила тоска. Как ему хотелось бы спасти ее из бездны небытия, в которую она погружалась.

Тело Аюми надломилось, словно подрубленное дерево. Он крепче сжал пальцы, но это не помогло. Она выскользнула из его рук и опустилась в грязную лужу.

Он поднялся. Перешагнул через труп, вернулся по тропинке к реке, снова вошел в воду и медленно побрел к другому берегу. Двигаясь наугад, пересек лес, даже не понимая, куда идет.

Вечность спустя он вышел к пляжу. Наоко была там же, где он ее оставил, — сидела, прислонившись спиной к скале.

Он прислушался. К шуму прибоя примешивался еще какой-то звук — стук лодочного мотора. Значит, Наоко дозвонилась до рыбака. С трудом переставляя ноги, Пассан дошел до скалы и опустился на песок рядом с женой. Он не произнес ни слова, само его появление говорило о том, что произошло. Выжить в схватке мог только один из двоих.

Наоко приподнялась и обеими руками обняла его. Его поразила сила, с какой она прижалась к нему.

Вместе с тем в этом объятии проскользнула огромная нежность. Он уже успел забыть, какой нежной она умеет быть. Она не обнимала его долгие годы.

— Иэ ни каэримасиу, — прошептала она.

Он так и не выучил японский и не понимал этого языка, но сейчас чудесным образом догадался, что означают эти несколько слов.

Он мог бы поклясться кому угодно, что Наоко сказала: