Кайкен

Полицейский на своем веку допросил тысячи свидетелей и подозреваемых и сейчас нутром чуял: психиатр выложит ему все.

— Я познакомился с Аюми, когда ей было двенадцать лет, — начал тот. — Ее привели ко мне после попытки самоубийства.

— Она хотела повеситься?

— Нет. Наглоталась таблеток. В то время я работал в больнице Кейсацу Бёин. Аюми поместили в стационар. Поначалу она не шла на контакт с врачами, но не только потому, что не могла говорить. Просто она была… замкнута на себе, целиком и полностью. Мне понадобилось немало времени, чтобы добиться ее доверия.

Он говорил хорошо поставленным внушительным голосом. Такими голосами говорят гипнотизеры.

— Понятно. — Пассан покосился на часы. — А потом?

— Отец с раннего детства подвергал ее чудовищным мучениям. В физическом смысле слова.

Вот этого Пассан никак не ожидал. Ему показалось, что воздух, напитанный ароматами благовоний, сгустился в комнате.

— Законченный психопат, — продолжал Уэда. — Человек, лишенный всего человеческого.

— Она умерла. Утонула. Как именно, осталось неизвестным. Так что можно строить любые догадки. Но я всегда твердо верил, что Аюми говорила мне правду. Каждую ночь отец приходил в ее комнату и подвергал ее истязаниям.

— У нее остались шрамы?

— Немного. Ямада знал, где расположены самые болезненные точки не на теле, а внутри его. Он ведь был гинекологом, понимаете?

— Помимо интуиции психиатра, у вас есть доказательства? — Сыщик в душе Оливье заставил его задать следующий вопрос.

— Доказательство у нее в горле.

— Аюми немая не с рождения. Отец перерезал ей голосовые связки, чтобы она не кричала.

Пассан вспомнил, почему в ночь проникновения в дом незнакомца Диего не залаял. Пожалуй, дополнительных доказательств не требовалось. Лишив собаку голоса, японская подруга Наоко словно расписалась в совершенном преступлении.

— У нее в жизни не было ничего, кроме боли, — продолжил психиатр. — Но потом она познакомилась с Наоко, и все изменилось. Подруга стала для нее новой семьей, основанной на началах добра и взаимопонимания. Но через несколько лет Наоко уехала в Европу, а Аюми снова попала в лапы к отцу. Ее положение усугубляло то, что она чувствовала себя брошенной. Преданной.

Ну, эту часть истории Пассан практически реконструировал самостоятельно.

— Она держалась.