* * *
Когда первый ажиотаж по поводу портрета Людовика спал, вернее, вошел в «цивилизованное русло», король Франции поспешил прилюдно решить финансовый вопрос:
— Алекс, дорогой мой, сколько я тебе должен?
В ожидании ответа замерла не только наша молодежь, но и представители старшего поколения правящих родов, привыкшие очень тщательно планировать собственные финансы.
Однако ответ русского художника всех обескуражил:
— Ваше величество, у вас было такое приподнятое настроение после той вашей схватки со швейцарцами, что оно поневоле передалось и вашему покорному слуге! Поверьте, рука сама писала наброски портрета, а я получал такое огромное удовольствие, что брать с вас хоть сантим — настоящее преступление!
— Ты хочешь сказать?.
. — Людовик был крайне польщен речью Петрова.
— Именно, ваше величество! — продолжил художник, руки у которого от волнения тряслись. — Как я могу брать деньги за те яркие моменты, которые мы с вами пережили вместе? Прошу, примите портрет в дар!
— С огромным удовольствием, Алекс! — Король протянул руку, которую Шурка пожал.
— Я тебе уже говорил, что ты и твои родичи всегда будете желанными гостями у меня во Франции, а сейчас хочу повторить это еще раз. — Людовик оглядел присутствующих. — Чуть попозже мы обсудим с тобой и принцем Пожарским оставшиеся нерешенными условия написания моего парадного портрета. Договорились?
— Конечно, ваше величество, — поклонился Петров.
Когда наконец мы с остальной молодежью сумели устроиться в углу зала отдельной компанией, а вконец засмущавшийся Шурка, подбадриваемый гордой от всего происходящего Кристиной, продолжил получать поздравления от молодых людей, я вспомнил те пророческие слова Алексии насчет перспектив творчества нашего смоленского Рембрандта.
