Камень, ножницы, бумага

Я смотрю, как он засовывает оригами обратно в бумажник, прежде чем обратить на меня взгляд, полный ненависти.

– Прости! Не знаю, почему я это сделала, – оправдываюсь я, но Адам молчит.

– Не понимаю, почему ты все время такая сердитая, – наконец произносит он.

Его слова разозлили меня пуще прежнего.

Я редко кричу, но теперь не могу остановиться.

Адам, который в последнее время почти никогда не проявляет привязанности, словно позабыл, как это делается, вдруг ведет себя очень странно. Он обнимает меня.

– Прости, – шепчет муж, и, прежде чем я успеваю спросить, за что конкретно он извиняется, целует меня. Должным образом. Держа мое лицо в своих ладонях. Так мы целовались, когда только-только встретились, еще до того, как жизнь разлучила нас.

Я чувствую, как вспыхивают мои щеки, словно рядом незнакомец, а не собственный муж.

Я научилась ощущать вину, если делаю что-то в своих интересах. А чувство вины – одна из тех эмоций, которые редко можно просто взять и выключить. Порой мне кажется, что мне нужно выписаться из жизни так же, как другие люди выписываются из отелей.

Подмахнуть бумаги, какие необходимо, вернуть ключи от нынешнего существования и найти что-нибудь новое. Где-нибудь в безопасном месте. Но, возможно, еще есть то, ради чего стоит остаться?

– Это был долгий день, думаю, мы оба просто немного устали, – продолжает Адам.

– Мы могли бы подняться наверх, найти спальню и лечь пораньше, – предлагаю я.

– Как насчет еще одного бокала вина перед сном?

– Хорошая идея.

Я уберу тарелки и принесу бутылку.

Я не знаю, почему он оставил ее на кухне, если хотел еще, но не возражаю сходить за ней. Это самый интимный момент из всех, что случался между нами за последние месяцы. Музыка смолкла, и я слышу, как ветер свистит во всех трещинах и щелях, которые он может найти в стенах часовни. Каменный пол такой холодный, что, кажется, щиплет мои ступни сквозь носки. Я спешу вернуться в тепло гостиной, но что-то в витражах привлекает мое внимание.

Приглядевшись, понимаю, что они действительно очень необычные. Здесь нет религиозных сцен, только череда разноцветных лиц.

Я застываю, когда одно из них начинает шевелиться.

И тогда я визжу, потому что белое лицо в окне – настоящее. Кто-то стоит снаружи и смотрит прямо на меня.

– Что случилось? – спрашиваю я, вбегая на кухню.

Я услышал, как что-то разбилось, прежде чем Амелия начала кричать, и теперь вижу, что она уронила бутылку красного вина.