Камуфлет

Господин издатель обозначил поклон, от стула зад не оторвав, и уставился в ажурную сеточку. Что делать дальше, он искренно не знал. А инструкций Ванзаров не оставил.

— Желаете кофе? — спросил Суворин, чтобы не молчать.

Дама благосклонно кивнула.

Подали венский, с густыми охтинскими сливками.

Дама лишь коснулась фарфоровой чашки перстом, повернув ушко к себе. Вуаль омывала контур лица темным омутом. Загадочным и волнующим. Алексей Сергеевич немедленно нафантазировал, что гостья вежливо улыбнулась, и заявил:

— Такие дни стоят нынче, горожане просто изнывают от усталости.

Дама молчала.

Суворин ощутил волну жара. Ему стало душно, требовался глоток хоть чего-нибудь. Чашка остывшего кофе опустела. Промокнув губы салфеткой, он натужно усмехнулся:

— Приятно рад нашему знакомству.

Незнакомка даже не шелохнулась, но издателю показалось, едва заметным кивком выразила одобрение.

— Я пригласил вас, чтобы обсудить вопрос… — начал он и вдруг нежданно для самого себя выпалил: — Так вы и есть Антон Чиж?

Пальчик в кружевах запечатал его губы знаком молчания.

— О! Прошу прощения! Я позволил себе надеяться! — излишне бравурным тоном заявил Суворин и устыдился пошлой манеры. Он сорвал очки, тут же надел и срывающимся голосом произнес: — Не скрою, ваши письма произвели на меня глубокое впечатление. Не каждый читатель рискнет вот так открыто высказывать мысли. Прямо скажу, смелые мысли. Например, пишите… — в предательски дрогнувшей руке появилась смятое письмо, — … что «христианское причастие не несет нам ничего кроме постыдного глотка церковного вина».

Что оно «потеряло дух веры и не может приобщать к таинству единения с Богом». Предлагаете, отказаться от него вовсе, ибо «грядет время истинного причастия, истинной крови, когда каждый сможет быть сам себе и причастием и Богом». Поверьте, это слишком серьезное заявление. Оно, знаете ли, даже в наши либеральные времена не сможет быть напечатано никогда. Ибо посягает на такое, что… тут и до помазанника Божьего не далеко.

Дама в черном внимательно слушала, чуть склонив голову, более ничем не выражая свое мнение.

Суворина подталкивал за язык порыв храбрости или бес тщеславия, кто знает:

— Я известен как литератор, поддерживающий самые передовые взгляды, но согласиться с вами не могу! Да, не могу! Потому что считаю глубоко порочным «расейское» ницшеанство, так и выпирающее из вашей статейки.