Камуфлет

Герасимов поблагодарил сдержанно, но руку пожал твердо. А потом шепотом назвал три буквы, которые станут сигналом к великому событию. И обещал накануне телефонировать.

Августа 7 дня, лета 1905, половина второго, +25 °C

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

— У аппарата! — строго сказал он в черный амбушюр.

— Э-э-э, Филиппов? — Голос на том конце казался неуверенным.

— На время отпуска начальника сыскной полиции замефающий его, помофник начальника сыскной полиции коллежский советник Ванзаров, — выпалил одним духом Родион Георгиевич, потому что узнал директора Департамента полиции Гарина — человека на должности месяц и совершенно чужого ведомству.

— О, прекрасно, вы то мне и нужны, голубчик… — Директор замялся, и Ванзаров подсказал свое имя-отчество. — Как дела в сыскной полиции?

— Готовимся провести полицейский обход на Горячем поле и Обводном канале.

— Ну, и чудесно… — Гарин натянуто кашлянул. — Я беспокою вас вот по какому делу…

— Слушаю, Николай Павлович.

— Сегодня занимались убийством князя Одоленского? Прекрасно.

Только и оставалось брякнуть: «Будет исполнено».

Гарин мило попрощался, но осталось недоумение: откуда директор узнал сегодня, в воскресенье, о смерти князя? Ведь доклад по происшествиям в столице должен попасть к нему только завтра утром.

Ванзаров подписал бумаги, отдал дежурному, запер кабинет Филиппова и перешел к себе.

Около двери уже топтался Джуранский.

Даже великим людям требуется разрядка после пережитых треволнений. Что уж говорить о коллежском советнике! Родион Георгиевич усидеть не мог и принялся вышагивать от окна до окна, разглаживая усы. Мечислав Николаевич остался стоять, несмотря на уговоры. Сидеть в присутствии гуляющего «командира» для ротмистра было недопустимо.

— Ладно, докладывайте, — сдался либеральный начальник.

— Я допросил всю прислугу в «Кине», Одоленского вчера никто не видел.

— Что еще?

— Мною установлен подозрительный факт…

— Просто факт.

— Так точно, просто факт. В пятницу князь вернулся в час ночи. Пребывал весь день в дурном настроении, никого не принимал, к телефонному аппарату не подходил.

— А чем, по-вафему, это подозрительно? — Родион Георгиевич даже остановился.

— Вернулся поздно, был в дурном настроении — значит, ночью совершил что-то плохое.