— Ой-ей-ей, а ну, Палашка, разогревай самовар!
Палашка приглушенным смешком сказалась за печкой, из той половины избы. И не показалась. Данило, медленно переставляя ноги, сам пошел ставить самовар. Но из кути пришла Катерина. Она растваривала там пироги.
— Это чево у меня с мужиком-то? Ноги-то будто взаймы взял. Садись, Миколай Миколаевич, садись. Самовар нараз и вскипит.
Микуленок взял налитую Данилом стопку, кивнул на попа.
— Верно, — согласился Данило. — Пусть-ко благословит.
Он начал дергать Николая Ивановича за подрясник, но от этого поп храпел, казалось, еще сильнее.
— Пустое дело, спит. — Данило отступился. — Не восстановить пушками. Чево, Миколай Миколаевич, на собранье-то?
— Игнаху с должности сняли.
— Неладно. Неладно, хоть и прохвост.
— Чего неладно? Все ладно.
— Нет, брат, неладно. Он теперече по верхам пойдет, только хуже наделали. Давай-ко держи.
Микуленок выпил. Голодный день сказался сразу же, и он выхлебал целое блюдо щей, которые принесла Катерина.
— Как жить-то будем? — не допил свою стопку Данило.
— Вроде бы неладно дело идет…
— Ой, полно говорить-то! — Катерина принесла и разрезала полубелый рыбник. — Живи да живи, здря и тужишь-то.
— Цыц! — неожиданно взбесился всегда спокойный Данило. — Здря тужишь! Понимала бы что!
— Да я чего эдаково сказала-то?
— Ничего.
Микулин сдержал усмешку: очень уж неумело цыкнул на жену Данило.
После второй стопки хозяина совсем пригнело к столу, и его отвели за шкап на кровать. Катерина постелила Микулину рядом с попом, на полу, погасила огонь.
Была масленица, была невьюжная ночь. Вся Ольховская волость спала, только задлявшийся в гостях Судейкин еще не приехал домой. Он вез на Ундере Нечаева и Носопыря. Остальные шибановцы были уже по домам. Подгулявший в Ольховице Нечаев рассказывал, какой У него родился парень, говорил, что осенью обязательно купит Петрухе хромку, и, обнимая Носопыря, пел:
Задушевный брат, товарищ,Вызывают в мезонин,В мезонин-то бы нетто,Да под конвоем-то пошто!"
"«Пойду ли я в бедняки? — шумел Нечаев на весь лес.
— За пятерку-то. Да ни в жисть!»
Была масленичная ночь, волость спала. Давно потухли огни в деревнях. Лишь в Ольховице, на самом верху, в мезонине, светилось окно. Сопронов, бледный и похудевший, сидел за столом, писал на серой нелощеной бумаге:
«…товарищу Меерсону от секретаря Ольховской ячейки И. П. Сопронова. Довожу до сведения о контрреволюции в Ольховском ВИКе и всей нашей волости, как во-первых о председателе Лузине и протчих членах ячейки.
