Когда это началось, с каких пошло пор? Приходилось даже в застолье скрывать свои думы и мысли. Обоим было не по себе. Вино не веселило, а только шло по лицу красными пятнами. Разговор то и дело спотыкался, как старая некованая кобыла. Выручала и впрямь не гармонь, а жена Ивана, веселая Шура. Да еще неисчерпаемая военная тема. С маневров братаны переключились на КВЖД и на китайскую стычку, поговорили о французском самолете, который заблудился и сел в сибирской тайге. Потом сразу и не сговариваясь дружно запели: «Как родная меня мать провожала».
"
"Вновь и вновь ставила Иванова мать начищенный в честь кузьмова дня самовар. Чистое полотенце с яйцами дважды опускали в кипяток и пригнетали крышкой, но пшеничные пироги с рыжиками и с окунями лежали нетронутыми. Двоюродные в обнимку пошли в огород к бане. Шура выбежала за ними, подавая ватные пиджаки.
— Андрюха, ты понял, к чему дело идет? Нет, ты скажи, понял или не понял? — горячился Иван.
— Понял. Давно. Нам там утром и вечером акафист читали, все про одно: долой кулака.
Ну, я и спросил одинова: товарищ командир! Комиссар Гринблат такой был, на машине к нам приезжал вместе с Бергавиновым. Товарищ Гринблат, говорю, кто такой кулак? А он поглядел на меня да и пошел, ничего не сказал. Кургузый, а все видит, буди ястреб.
Андрюха опять достал из кармана таинственную записку: «Теши фои побольше… корове скоро ступить будет некуда… на любой размер соглашайся».
— Чево читаешь-то? — Иван языком мочил газету, чтобы свернуть цигарку. Оба они оперлись на сруб пустого к осени рассадника.
— Записку бы надо передать, Микулину.
— Микулину? — Иван бросил цигарку, даже неприкуренную. — Микулину я этта свистнул пачинским коромыслом. Добро свистнул.
— За што?
— За шти. Он знает, за што. Только надо было мне выйти сказать, за што. А тут… Девка заверещала, народ выскочил. Милиция вроде была. Ну, я и не посмел… Потом, думаю, скажу. Ушел. Теперь жаль мужика. Надо было не ево, а Сопронова хряснуть-то. Налогу знаешь сколько наворотили? Да мне и в три года такую сумму не выплатить!
— Бери бутылку, пойдем, — враз протрезвел Андрюха.
— Куда! Мириться? Я уж думал и сам. Да все дела-случаи… Пойдем, я не боюсь. Шею подставлю, скажу: лупи на сдачу.
— Худой мир лучше доброй ссоры. Я и записку отдам заодно. Двоюродные, не долго думая, с короткими песнями двинулись в Ольховицу, чтобы помириться с Микулиным.
Мы с товарищем гуляем,Как родные братовья,Не родные да двоюродные —Все-таки родня.Ой, хотели запретитьПо этим улицам ходить.
