Когда ольховский парень-помольщик еще раз повторил сообщение про Данила да Гаврила, Киндя Судейкин хлопнул шапкой о грязный, изрезанный ножами стол:
— Ну, коли Пачина допекло, дак, видать, все! Сушите сухарики…
— А что мне твой Данило? — взметнулся Жучок. — Что? Он мене не укащик. Таким укащикам хер за щеку, у меня голова своя, а не коллективная. Пускай оне с Гаврилом вступают, а мне-то что?
Сиротский голос Жучка напрягся и по-мальчишески зазвенел, но голос этот заглушили иные возгласы:
— Остановись-ко, Сивирька, остановись, — говорил Новожилов, дер гая Жучка за карман.
— Поостынь маленько, кому говорю.
Но Жучок стукнул по руке Новожилова:
— А чево это мне останавливаться? Чево поостынь?
— А тово!
— Каюк приходит, а я поостынь!
— А ничево не каюк! Вон погляди в Тигину-то. Тигарям и машины, и кредиты, и товары всякие. Оне вон двор в Коневке знаешь какой заворачивают? — вступился Митя Куземкин.
— Не в Коневке…
— Заворачивают пока одне.
— Правда. Как много колхозов-то будет, так и у их ничего не останется.
Это нас через их заманивают.
— Была уж коммуна-то в Ольховице, была, матушка… Мы ее, миленькую, не забыли ишшо.
Незнакомец с белой лысиной вдруг подал от дверей голос:
— Гляжу я на вас, мужики, гляжу и думаю, темный вы народ…
— Это кто там такой светлый? — сказал Савватей Климов. — Давай иди сюда, посвети.
— Темный вы народ, — весело повторил лысый, пробираясь к столу. — Ничего вы не пендрите, своей же пользы не чуете…
— А ты кто такой, что знаешь про нашу пользу? — спросил Судейкин.
— Фамилия моя Смирнов. Зовут Фокич. Являюсь уполномоченным РИКа по коллективизации.
— Фокич, это вроде бы отчество? — произнес Киндя, обращаясь к Жучку. — А имя-то каково?
— Имя у меня не больно веселое, я его и сам не люблю. Калисграт. Вам не привыкнуть.
— А пошто это, Калисграт Фокич, мы должны привыкать? Ты и в деревне вроде бы не бывал, — вновь по-сиротски тихо сказал Жучок.
Но Смирнов как бы не расслышал его. Он продолжал, стоя у кешинского стола:"
"— Дак вот, гляжу я на вас, граждане шибановцы, и думаю, сколько еще отсталости на земле, сколь в нас упрямства и темноты, что мы даже своей же пользы не видим и по ходу дела упираемся, с места нас не сдвинешь и ничем не проймешь.
Я, граждане шибановцы, что имею в виду? А имею я в виду то, что пришло время очнуться от своей вековой темноты и шагнуть в ногу с пролетарьятом.
— Это с Селькой-то, соплюном, в ногу ступать? — перебил Савватей, но Фокич не обратил на это внимания.
