— Что за шум, а драки нет? — наигранно бодро спросил Куземкин.
— Да вот Зойкя Сопронова с утра лесозаготовку открыла, — сказал Савватей.
— Ты, Митрей, скажи, — суетился около поленницы дедко Клюшин. — Скажи, есть такой закон, чтобы и дрова обчие? А ежели и дрова обчие, дак, поди, и лари с мукой тоже обчие? Приходи и бери кому надо-тко.
— Нет, дедушко, такого закона пока нет, — твердо сказал Куземкин. — Может, и будет ишшо, а пока нет.
— Вот! Вот, лешой с тобой-то! — плевала Таисья в сторону сопроновского дома.
— Воровка, жидкие ноги! По чужие дрова на чуночках! Да это где видано? Это на что похоже-то? Ведь эдак и читаны не сделают!
— Коров-то, Митрей, чем кормить? — подбежала Марфа, жена Жучка. — И не доёны стоят! Я уж своего сена им надавала, никто не идет обряжать.
— Кыш! — прикрикнул на нее Жучок. — Иди-ко домой. А ты, Митрей Митревич, ежели пригонил восемь коров, а обряжать не даешь, дак я за их не ответчик.
— Обряжать обряжайте, а доить будут из других домов приходить, — сказал председатель.
— Все дела будем решать в конторе, а не на улице.
— Понятно, — сказал Савватей, когда Куземкин, Зырин и Селька Сопронов пошли в контору. — Доить будет один, поить другой, а подстилать третий. Это сколько же будет должностей всяких? Около коровы-то?
— Тьфу! — уходя, выразительно плюнула в сторону Таисья Клюшина. И непонятно было, в кого это она метила. То ли в Зойку, то ли в Митю Куземкина, то ли во всех мужиков сразу. Степан — ее муж, который вместе с дедком заготовлял дрова, так и не показался из дома.
Невозмутимость его больше всего и злила Таисью.
Митя шел обратно к конторе, стараясь быть впереди Володи Зырина и Сельки Сопронова. Как только один из них случайно, а может, иной раз и нарочно вырывался вперед, Куземкин тут же останавливал его каким-нибудь вопросом, и пока тот соображал, что ответить, Митя обгонял его и вновь оказывался во главе. Дорога от клюшинского заулка до бывшего исполкома недолга, но сколько всего нового и небывалого можно учуять и на этой короткой стезе! Митя к тому же еще и не все замечал, ошарашенный новым своим положением.
Шибаниха была похожа на похмельную бабу. Никто не знал, чего от кого можно ждать, откуда придет очередная беда или новость, куда ступать и что говорить. Снег был истоптан берестяными ступнями, сапогами и валенками, народ ходил не по прежним тропинкам. Слышна была ругань во многих домах, в других причитали, в третьих выстаивалась недобрая мертвецкая тишина.
